Кажется, это был самец, по крайней мере, его интерес к малышке-мадженте был явно мужским. Хорошо. Самцы «потеют» больше самок. Вооружившись кованой кочергой, я отодвинула полено и потянулась голой рукой к слюдяной бусинке, блестевшей на камне.

Меня ухватили за плечи и оттащили прочь от огня.

– Что ты творишь, Филомена?

Он говорил со мной! Значит, диалог возможен. Я всхлипнула и вытерла слезы ладонью.

– Накажите меня, ваша серенити, и дело с концом. Я заслужила кару, правда. Хотите двадцать штрафных поцелуев или тридцать?

Глаза цвета спокойного моря выражали удивленное отвращение.

– Ты воображаешь, что после всего произошедшего у меня осталась хоть толика интереса к твоим поцелуям?

– Нет? – переспросила я растерянно. – Какое счастье. То есть я хотела сказать, какое горе.

– Да я не прикоснусь к тебе даже в перчатках!

Вообразить, как тишайший Муэрто прилаживает пару кожаных перчаток к своим устам, получилось с трудом. Но когда удалось, картина меня позабавила.

– Ты смеешься?

– Это нервное, – опомнилась я и изобразила безумное хихиканье. – Видите, это тик. Может, позорный столб? Или эта ужасная клетка на башне? Я вполне пострадаю, сидя в ней без воды и пищи.

– Надеешься, что я выберу столб и ты прошествуешь к нему обнаженной, как велит закон? Любишь раздеваться на публике?

– А почему вы отвечаете вопросом на вопрос? Или воображаете, что мое тело имеет какие-нибудь изъяны и мне стыдно показать его людям?

– Ты не оставляешь места воображению, обнажаясь при каждом удобном случае!

– А что зазорного в наготе?

– Это непристойно.

Я фыркнула. Чезаре жестом фокусника сорвал с меня плащ. Поборов желание прикрыть грудь руками, я распрямилась:

– В чем же непристойность? Или…

Мысль о кармине, преследующую меня уже несколько часов, озвучивать не следовало.

– Маркизет Фоско желал меня унизить, хотел сломить мою волю. Ему это не удалось. Потому что человеческое тело прекрасно и им нельзя оскорбить!

– Мое унижение ничего не стоит? Догаресса Аквадораты, моя супруга, как какая-нибудь путтана, раздетая…

Тишайшему Муэрто, кажется, тоже приходилось в чем-то сдерживаться. Он раздраженно отвернулся и вернулся в кресло.

– В древности жена эрла Марсии леди Годива проехала обнаженной по всему городу, чтоб ее супруг снизил налоги честных купцов.

– Налоги! Это гораздо серьезнее интрижки с каким-то молокососом.

– Не уверена.

– В чем? В интрижке?

– В том, что упомянутый вами синьор заслуживает этого эпитета. Он старше вас на несколько лет. Вам же скоро тридцать? Синьорина Раффаэле, с которой интригуете вы, упоминала именно этот возраст.

Прошествовав к свободному креслу, я уселась и сложила руки на коленях.