— Что же там испортилось в чиновничьих мозгах, что его так выворачивает?»

Обида? Унижение? Потеря комфортной, беззаботной жизни с возможностью унижать и получать от этого удовольствие?

Из него перло все то, что он так усиленно презирал и брезгливо отвергал, — быдлячество! От жадности, эгоизма, презрения к людям, угодничества и придыхания перед начальством и сильными мира сего — вывернулось наизнанку и поперло во всей красе, исторгая миазмы истинной сущности; он испытывал потребность на ком-то выместить, растоптать свое унижение, отказ в привычном удобстве, обиду на посмевшую...

И, поняв это, Маша перестала бояться, трястись, вышла из ступора, вызванного неожиданным нападением.

— А ну, пошел вон отсюда, урод вонючий! — заорала она в ответ. — Вон пошел!

Он завизжал, срывая голос, лицо перекосилось, как при параличе, налилось кровью, белки глаз покраснели.

— Ах, сука! Шлюха грязная! Богатой жизни захотелось, а мужа можно на помойку! Сколько он тебе заплатил? За ночь, за два дня?

— Я сказала, пошел отсюда! — И Маша толкнула его двумя руками.

Он покачнулся, сделал два шага назад и в сторону, посмотрел бешено, скакнул вперед и ударил ее.

Кулаком. С размаху. Сильно. В челюсть.

Маша на миг потеряла зрение, все перекрыли золотистые, вспыхивающие звезды, с плывущими внутри их черными пятнами, и голова лопнула взорвавшейся болью.

И она отлетела на кровать, к которой он до-толкал ее из коридора. Юрик навалился сверху и стал рвать на ней одежду, Маша отбивалась, сначала неосознанно, как попало, но, сообразив, что бестолковые пинки Юрику при его помутившемся разуме как слону дробина, расчетливо, целенаправленно вцепилась ногтями ему в лицо. Он отмахнулся, но не сумел отбросить Машкины руки и тогда снова ее ударил. Маша успела отвернуться, удар пришелся по косой в скулу, но был сильным, удесятеренный злобным помешательством, и она выпустила его лицо.

И все это время он орал, неся что-то несусветное:

— Как он тебя трахал?! Покажи! Давай покажи мужу, что умеешь! Фригидной притворялась, шлюха! Я тебя... Ты у меня в ногах, в ногах ползать будешь! Лизать мои сапоги, прощения просить!!

Маша изловчилась и стукнула его кулаком в глаз. Изо всех сил стукнула, костяшки пронзила острая боль, и в пальцах что-то хрумкнуло. Юрик замолчал, тряхнул головой и влепил ей пощечину. У Маши мотнулась голова на кровати, и золотые круги напомнили о своем существовании, быстренько побежав по кругу перед глазами.

Проводив Машу, напомнил еще раз, перед тем как захлопнуться дверце машины: . — Час, Маша! Нечего там рассусоливать!

— Есть, мои женераль! — по-французски объявила о готовности подчиниться приказу.