Поначалу потому, что и сам не верил, что у нее получится его простить; позднее, потому что был женат — до измен и ползания на коленях перед одной женщиной с кольцом на пальце для другой он бы не докатился никогда, даже если бы предоставился шанс.

Впрочем, любые фантазии были смешны и разбивались об одну простую фразу: «Я не могу тебе больше верить», — отпечатанную Катиным едва слышным сипением и глухим рыданием где-то у него внутренней стороне черепа. В те времена, когда он еще надеялся, что достаточно вымолить прощение — и все наладится.

Катастрофа для их Катей отношений заключалась в другом: хрупком и невосстановимом.

В ослепительно-хрустальном, безграничном — и оттого столь громко и безвозвратно расколоченном, — доверии. Вернуть его не вышло бы ни словами, ни поступками: Катя всегда жила бы в ожидании подвоха, повторения знакомого сюжета, который в их работе редкостью не считался. Денис и сам в те дни не чувствовал уверенности в том, что может что-то Кате снова обещать. Их общий мир рушился, а они беспомощно наблюдали за тем, как обваливается одна стена за другой, не находя сил что-либо исправить.

Сегодняшнее столкновение словно вернуло Дениса в те дни.

Он думал, что спустя столько лет главным, если не единственным чувством при разговоре с Катей будет отчужденность. Скованность. Он не ожидал, что эти ощущения затмит тепло узнавания. Родства. Неисчезнувшего и незабытого, пронзительно-тоскливого, потому что ни с кем и никогда, кроме Кати, оно его не связывало.

Денис упорно твердил себе, что его чувства, встрепенувшиеся из-за встречи с прошлым, фантомны. Все настоящее должно было погибнуть за прошедшие пять лет, а флер воспоминаний скоро развеется.

Обычная ностальгическая иллюзия, не более того. Никаких альтернатив не существовало.

Ему стоило сфокусироваться на другом: этим вечером и правда звонил Аверинцев. Предостерег и после предложил помощь, но от нее Денис отказался. Достаточного того, что Александр Анатольевич сообщил ему о происходящем, когда большинство отмахнулось бы, не приметив ничего подозрительного.

В самом ли деле кто-то пытался нарыть о его персоне что-нибудь компрометирующее или же причина странного копошения в сообществе заключалась в чем-то ином, Денису нельзя было допустить скандала или шантажа.

Процесс против Николаенко (кто пока казался ему наиболее заинтересованным землекопом) набирал обороты и любое осложнение могло помешать. Фирма тем более не стала бы терпеть в качестве партнера адвоката, о котором вдруг начнут ходить мутные истории.

Для приличного скандала требовалось немного: допустить легкое искажение, предложить другую перспективу, подметить неточность или двойственность в истолковании — и затем можно выворачивать факты и домыслы во все удобные стороны.