Настя, заглядевшись на женщину, несколько отстала от Фаддея, и тут же одна из цыганок вцепилась в нее мертвой хваткой:

— Красивая, золотая, серебряная, дай погадаю, всю правду скажу, что было, что будет…

Настя растерянно поискала глазами Фаддея, но он уже и сам спешил ей на помощь, отдал цыганке пятак, но та, не отпуская руку девушки, торопливо проговорила:

— Через счастливую судьбу свою скоро разбогатеешь, через черную женщину получишь хлопоты и слезы…

— Довольно, довольно, милая! — Сергей весело рассмеялся, отстранил гадалку и взял Настю под руку.

 — Пойдемте, я что-то вам покажу.

Они пошли на заунывный скрипучий звук шарманки. Шарманщик и шарманка были, похоже, одного возраста. Старик, одетый в выцветшую и потрепанную рубаху, вращал ручку своего допотопного инструмента, извлекая из него хриплую мелодию. Наверху шарманки стоял ящичек с двумя отделениями, в которых лежали свернутые в трубочку бумажки. Вокруг толпились деревенские бабы и ребятишки. В бумажках таилась надежда на счастье. Можно было выбрать трубочку самому, тогда она стоила копейку, а если поручить это старому и такому же, как хозяин, облезлому попугаю, то цена счастья удваивалась.

Но люди охотнее платили две копейки, себе они не слишком доверяли.

Молодые люди переглянулись и купили две бумажки. Попугай недовольно пробурчал, вероятно, какие-то свои птичьи ругательства, достал из ящичка билетики и, учтиво покачивая головой, первый подал Насте, затем второй — Сергею.

Они развернули каждый свою бумажку и весело расхохотались. В Настиной большими корявыми буквами написано: «Вы найдете свое счастье через месяц», а у Сергея — «Вы найдете свое счастье с господином с черными усами».

Старик продолжал крутить железную ручку, и, пока молодые люди пробирались через толпу к выходу с базара, он проиграл весь свой репертуар: одну плясовую мелодию, «Разлуку», «По муромской дорожке стояли три сосны» и «Ах, зачем эта ночь так была хороша!».

На площади перед базаром было не менее шумно и весело! Тут вовсю работали качели, крутились карусели, среди толпы шныряли чумазые подростки, выглядывая зазевавшихся или пьяных поселян, и с поразительной ловкостью чистили им карманы.

Торговки тыквенными семечками визгливо переругивались, одноногий инвалид, опираясь на костыль, тянул вперед руку и гнусаво, нараспев, канючил: «Подайте Христа ради георгиевскому кавалеру, герою Шипки и Плевны». Около трактира два подвыпивших деревенских мужичка пихали друг друга в грудь, норовя обменяться еще и подзатыльниками, но это у них плохо получалось, а со стороны казалось, что мужики выплясывают какой-то странный танец, взмахивая руками перед собой, попеременно кланяясь и приседая.