Я совсем не это хотел сказать! Мне нужно поговорить с тобой… просто я виноват…

И понял, что не сможет признаться.

Она смотрела на него, и у него словно обручем сдавило сначала сердце, а потом горло.

– Давай так решим, – прохрипел он. – Я завтра к тебе приду. Ты только маму предупреди!

– Павлуш, давай лучше прямо сейчас.

– Нет, – отрезал он. – Прямо сейчас нельзя. Завтра вечером. Я тебе позвоню, и ты меня встретишь.

– У тебя же телефон всё время выключен!

– Я включу, чтоб позвонить.

Он храбрился: нельзя, чтобы она поняла, как он виноват и как ему страшно!

– Поняла?

Машка кивнула.

Он натянул ей на рыжие волосы капюшон толстовки, погладил и поцеловал изо всех сил – попрощался.

– Беги!

И она побежала под дождём, а он остался в лодочном сарае.

Алекс хмуро смотрел в стол.

Маня была растеряна до крайности.

Анна Иосифовна злилась.

Это никуда не годится. Злость – плохой советчик и проводник. Нужно отвлечься, прийти в разумное, доброжелательное, спокойное состояние.

В первый раз за долгие годы Анне приходилось уговаривать себя. Её это удивляло и злило ещё больше.

– Манечка, – начала она, и собственный тон показался ей фальшивым.

– Лучше водки, – тут же сказал великий писатель Александр Шан-Гирей, и Анна с ним согласилась, тоже от злости:

– К русскому столу, разумеется, лучше водки. Попросите, Алекс, душа моя.

Маня никак не могла собраться с мыслями.

…Алекс?! Здесь, в Беловодске?! Анна Иосифовна каким-то чудом притащила его сюда! Зачем?! Что она выдумала?!

– Алекс, – вдруг пробасила Маня, – как твои дела? Сто лет тебя не видела.

Это было глупо, глупо, но она на самом деле не знала, как себя вести с ним.

– Если бы ты время от времени наезжала домой, то смогла бы видеть меня чаще, – тут же отозвался Алекс и окликнул официанта: – Любезный! Любезный, принесите нам водки!

Пока церемонились с выбором сорта, количеством и температурой – Анна Иосифовна принимала активное участие в церемониях, и Мане показалось, что она тоже растеряна, – писательница Покровская немного справилась с собой.

…Как давно она его не видела, правда, сто лет! Нет, конечно, они виделись перед её отъездом в заповедник и, кажется, в прошлом месяце, когда она возвратилась из Питера, но почти не разговаривали и за столом не сидели.

Маня рассматривала его исподтишка.

Он похудел, ввалились и без того впалые щеки. Пальцы постоянно что-то теребят, то вилку, то салфетку, то зажигалку. Под глазами чернота, не спит, должно быть, совсем. Зато кудри и ресницы по-прежнему хороши. Маня часто думала, что это несправедливо! Такие локоны и ресницы должны были барышне достаться, а достались писателю!

– Как ты живешь, Маня? Надеюсь, хорошо?

– Я стараюсь, Алекс.