Маня ещё немного подумала и стала ожесточённо копаться в портфеле – она всегда носила рюкзаки, или портфели, или уж совсем крохотные никчемушные сумочки, желательно розовые, со стразами.

Ей казалось, что это смешно.

Из недр портфеля она выудила блокнот – изящную вещицу ручной работы с плотными гладкими желтоватыми страницами, сафьяновой обложкой и небольшой инкрустацией на переплёте – подарок Анны ко дню рождения. Маня любила писать ручкой на бумаге, на компьютере набирала только длинные тексты – романы или рассказы."

"Она открыла блокнот, ещё не начатый, совершенно свободный от мыслей, переживаний и страстей, и стала быстро записывать вопросы, которые должна задать Раневскому.

Вопросов было много.

Она долго писала, думала и опять писала, а потом оказалось, что вопросы давно кончились, а как-то сама по себе пишется история про Максима и его семью.

Маня прочитала написанное, повозилась, удобней устраиваясь на табурете – он был привинчен очень неудобно, далеко от стола, – и углубилась в работу.

Дмитрий Львович Раневский, вернувшись с места происшествия, спросил у сержанта, что делает писательница, получил невразумительный ответ и решил, что освобождать её сразу не кинется.

Пусть посидит подольше, может, очухается малость!..

Он заполнил бумаги, будь они прокляты, поговорил по телефону с любимой, вышел на улицу и потолкался с курильщиками – сам он не курил и гордился собой. Потом все отправились осматривать новую машину начальника отдела – она была точно такая же, как старая, только новая, – и высказывали предположения, какой будет следующая.

Раневский всё выжидал, в допросную не шёл. Предвкушал.

Странно только, что она там не бьётся, писательница-то. Даже в туалет ни разу не попросилась.

Когда пробило пять часов и стало ясно, что день заканчивается, Раневский вызвал конвоира и приказал привести Кондратьева.

Держать его дальше не было никакого смысла.

И отправился к писательнице.

Сержант, проведший у закрытой двери, считай, полдня, вскочил ему навстречу.

– Ну как? – спросил следователь.

Сержант пожал плечами.

Раневский распахнул дверь.

Мария Алексеевна Поливанова сидела на табурете, подложив под зад собственный портфель и неудобно вытянувшись к столу. Она что-то ожесточённо писала.

На следователя она не обратила никакого внимания, даже головы не подняла.

– Добрый вечер, – поздоровался Раневский.

Она мельком взглянула на него и поправила очки. Щёки у неё горели.

– Здрасти.

И опять принялась писать.

Раневский подошёл поближе. Он ничего не понимал.

– Мария Алексеевна, – и заглянул ей за плечо.

– Подождите, не мешайте.

Следователь ничего подобного не ожидал.