Осмотрелась, распахнула окно, впуская ароматы весны и крики птиц, ждать принялась. Сколько? Если долго, то от моего маникюра ничего не останется, придется грызть ногти на ногах.

— Яна? — Мирослав вошел минут через пять. — Что-то случилось? — спросил и только потом прошелся по мне взглядом.

— Случилось.

Нагорный наблюдал за мной с минуту, затем взгляд стал острее и проницательнее. Мир прошел вглубь кабинета, оперся о широкую крышку стола и, сложив руки на груди, произнес:

— Внимательно слушаю…

Глава 32

Мирослав

Мы вышли из квартиры, и я, сняв пиджак, повязал его на талии дочери.

Николь жутко смущалась и отводила глаза. Вот так за один вечер стала взрослой: и морально и физически."

"— Тебе комфортно? — мне лично нет. Меня эти женские дела обычно не беспокоили — физиология! Но дочка… Я ощущал дикую неловкость. Обычно это с женщинами обсуждали, с матерями, а я мужчина и мне сложно подобрать слова, чтобы саму Ники не смутить еще больше. — Ничего не болит?

— Нормально. Яна таблетку дала, — дочь отвернулась к окну.

— Сейчас заедем в аптеку, — предупредил.

 — Завтра к врачу, а сегодня к нам домой подъедет Ольга Сергеевна.

— Зачем? — повернулась Ники.

— Ну-у, — какой простой и интересный вопрос, — чтобы она обсудила с тобой… — уверен, гинеколог завтра расскажет и объяснит, но по фактам, а психолог… — Взросление, — бросил короткий взгляд на дочь. — Это нужно с женщиной, понимаешь? Я же не очень в этом деле.

— Хорошо, — согласилась вяло. Такая грустная и задумчивая. Сколько ей еще предстоит открытий в жизни и не все приятные.

Я так перепугался, когда они с Губиком пропали, еще и телефон невозможно было отследить! Лика на таблетках впала в состояние дичайшего похуизма.

Но о ней даже думать не хотелось. Я перетрухнул до седых волос, представляя, почему Николь убежала. Что она слышала? Как много? Насколько ей сейчас больно?

— Ники, насчет нашего разговора с твоей матерью… — это нужно обсудить.

Меня мой психотерапевт этому уже два месяца учит. Времени у меня особо нет, поэтому общаемся пару раз в месяц. Помогает ли мне? Не понятно, но я не жду, что выйду другим человеком, мне просто нужно выговориться.

Мне нравилось, что меня слушали. Когда-то Яна меня слушала, ей легко открываться: даже поныть можно, и она не осудит, вроде как не мужик, вставай, борись, нахер мне твой депрессняк. Плохо то, что сама не делала того же — не была настолько же открыта и откровенна со мной. Я ведь считал себя легким человеком, без тяжелого характера и жестких требований, но, видимо, не совсем: ей было сложно быть моей женой.

— Она… — я не знал, что сказать и стоит ли защищать Лику.