Но Кобрук — это наш генштаб и служба внешней разведки в одном лице. Без ее одобрения проект утонет в бюрократии еще до закладки первого камня. Мне нужен ее щит, чтобы спокойно работать мечом.

— Встречу могу организовать, — легко кивнул Шаповалов, как будто речь шла о пустяке. — Завтра, когда она будет у себя после совещания. Устроит?

— Вполне. Спасибо, Игорь Степанович, — я намеренно вернулся к официальному обращению, восстанавливая привычную иерархию. Момент откровений прошел, началась работа.

— Не за что, — он усмехнулся. — Если это отделение появится, нашей хирургии тоже кое-что перепадет. И оборудование, и статус, и сложные случаи для моих хомяков.

Идеально. Он поможет, а это главное в этой ситуации. И уже даже хомяков придумал куда пристроить. Быстро схватывает.

Я вышел из кабинета Шаповалова, чувствуя себя так, словно только что провел сложную многочасовую операцию. Административные баталии выматывали порой сильнее, чем борьба за жизнь на операционном столе."

"Направился в реанимацию — нужно было проверить Яну. Ее случай, в отличие от триумфа с Бельским, оставался глухой, нерешенной проблемой.

В реанимационном блоке царила своя, особая атмосфера. Приглушенный свет, чтобы не беспокоить пациентов, тихое пиликанье мониторов, отмеряющих удары сердца и вдохи, и резкий запах антисептика.

У сестринского поста дежурил Коля, местный реаниматолог. Он кивнул мне, увидев, как я вошел.

— Пришел Смирнову проверить? — спросил он тихо, не отрываясь от заполнения карты. — Без изменений. Витальные функции стабильные, но сознания нет. Шкала комы Глазго — три балла. Глуше некуда.

Я подошел к ее койке.

Девушка лежала, опутанная проводами датчиков, тонкая трубочка интубационной трубки уходила в уголок рта. ЭКГ на мониторе рисовало идеальную, ритмичную синусоиду.

Сатурация — девяносто восемь процентов. Давление — сто двадцать на восемьдесят, как у космонавта. Внешне — она будто просто крепко спала.

Идеальная картина. Слишком идеальная.

В медицине, когда все показатели как в учебнике, а пациент не приходит в себя, это всегда дурной знак. Это значит, что мы лечим не то или не видим главного. Организм работает как часы, но «часовщик» ушел.

Куда?

— Фырк, нырни в нее. Посмотри, что там, — мысленно скомандовал я.

Бурундук беззвучно спрыгнул с моего плеча и растворился в теле девушки.

Минута ожидания, показавшаяся вечностью. Затем он так же бесшумно вынырнул рядом с подушкой, озадаченно отряхиваясь.

— Двуногий, там все чисто! — доложил он. — Никаких повреждений! У мозг ни отека, ни гематом. Все органы работают идеально!

— А почему тогда кома? — спросил я, скорее больше для себя, чем для него.

— Понятия не имею! — в его мысленном голосе звучало искреннее недоумение.