Как наступили первые предзимки, и размокшую от дождей землю стало по утрам прихватывать крепким ледком, Донатос отправил старшего послушника к Нурлисе, чтобы бабка сыскала для дуры какую-никакую одежу. Прижимистая старуха вдруг расщедрилась. Пожаловала старый заячий полушубок, залатанную душегрейку, вязаные чулки и валяные сапожки."

"Светле-то, конечно, дури хватило отмахнуться от подношений и стрекать по двору в одной рубахе да платке. Так и бегала до тех пор, покуда Донатос не увидел и за космы не поймал:

— Ты, дура бесполезная, опять слечь удумала? Гляди, отчитывать не стану, так и знай.

Отдам выучам, как загнешься. Хоть какой толк от тебя будет.

— Не гневайся, радость моя, тяжело мне в нем. Душит.

— Задушит — упокою, — наузник равнодушно почесал ладонь о подбородок и подытожил: — а пока жива, будешь носить, что велено.

Девушка испуганно закивала. И колдун мигом утратил к ней интерес, развернулся да ушел в ученический зал — проверять, что там выученики творят. Опять небось, поганцы, вместо того чтобы свитки читать, мух дохлых поднять пытаются.

Спроси кто в этот миг у Донатоса, что он чувствует к придурковатой девке, он бы не задумываясь ответил — ничего.

А подумав, признался б, что терпеть ее не может. Как видит — внутри все аж узлом свивается. Так бы и огрел чем. Или пинка отвесил. А уж сколько раз в припадках гнева хотел свернуть тонкую цыплячью шею — одни Хранители ведают. Но воли гневу крефф не давал. Девка-то была беззлобная. И глупая. Но доставучая-а-а…

Все в ней вызывало у обережника глухую ненависть. И взгляд переливчатых глаз, полных слепого обожания, и не сходящая с уст скаженная улыбка, и навязчивое беспокойство.

И тем паче ее вечное: ""Свет ты мой ясный"". Вот послал же Встрешник наказание! Оставалось только мечтать о том блаженном дне, когда в Крепость потянутся наконец обозы и удастся сбыть дуру с рук. А за ради этого Донатос учился терпеть. Ее терпеть. Чтобы не убить на глазах у всех. Про себя же решил: если совсем допечет, то рука не дрогнет.

84

Два дня падал снег. Не тот первый, что, ложась на чуть мерзлую землю, через пару оборотов тает, а тот, который толстым покрывалом прячет мир до весны. Через седмицу, глядишь, наладят санный путь и снова потянутся в Цитадель люди.

Наполнится старая крепость шумом и гомоном.

А пока царит тишина, только слышно как на ратном дворе стучат деревянные мечи да покрикивает Ольст, гоняя своих подлетков. Донатос глубоко вдохнул морозный воздух и замер, наслаждаясь.

— Свет мой ясный!

Тьфу ты, пропасть! Обережник подавил неотвязное желание вжать голову в плечи и убежать обратно в башню.

— Чего тебе?

— Ты посмотри, красота-то какая! — Дурочка счастливо улыбалась и ловила покрасневшими от мороза ладонями снежинки.