Разбудил его грохот и вопли Нурлисы:

— Разлегся он, упырь! Кровосос окаянный! Дрыхнет! А девка у меня голая сидит, плачет!

Колдун сперва не сообразил: какая еще девка, почему голая, чего плачет? Открыв старухе дверь и проморгавшись на сияние светца, спросил хриплым со сна голосом:

— Чего ты разоралась?

— Разоралась! Одевать ее во что? Она мои рубахи не берет! Говорит, не срядные, а ейная испрела вся и воняет! Ну, чего вылупился?

Колдун с хрустом зевнул и ответил:

— В холстину какую-нибудь заверни, да и будет с нее.

— Говорю ж тебе, не берет! Сидит нагишом и плачет.

— Да чтоб вас всех через колено десять раз! — взревел наузник, потому что понял — в покое его не оставят.

Он метнулся к сундуку, выхватил что-то оттуда не глядя и так ринулся прочь, что старая карга осенила себя охранительным знамением и посторонилась, вжимаясь в стену."

"Донатос коршуном слетел в подземелье, ворвался в исходящую влажным духом девичью мыльню, отыскал среди лоханок Светлу. Та сидела на осклизлой лавке, роняя горькие слезы.

— А ну вставай! — Мужчина дернул девушку, вынуждая подняться.

Скаженная вскочила, являя взгляду стройное нагое тело с крутыми бедрами, тонким станом и высокой полной грудью.

Впрочем, Донатос все эти прелести заметил лишь мельком, ибо злоба его была куда сильнее сладострастия. Не глядя, обережник напялил на блаженную свою старую рубаху и пнул к выходу.

Дура-девка пискнула и засеменила, куда ее направляли тычками и затрещинами — вон из царства Нурлисы. Светла бежала впереди своего ""ясного света"", и голые ноги мелькали в подоле слишком короткой рубахи.

Так, почти бегом, они примчались в покой креффа.

— Спать! — рявкнул Донатос.

Девушка метнулась к узкой лавке, мгновенно сжавшись на ней в комок.

— Только пискни у меня, — уже спокойнее сказал колдун и погасил лучину.

Он заснул почти сразу же, а потому не слышал, как прерывисто дышала дурочка, и тем паче — не видел, как счастливо она улыбается.

83

Проснулся обережник оттого, что кто-то сидел сидел рядом с ним на лавке и мешал повернуться на бок. Рассвет только-только занимался, и в серых предутренних красках лицо Светлы показалось незнакомым, чужим. В кудрях, растрепанных и беспорядочно торчащих во все стороны, не было ни шишек, ни бусин, ни перышек.

Прежние украшения все остались в мыльне, а новыми убрать себя не успела. Серая верхница, измявшаяся за ночь, сползла, обнажив округлое плечо.

— Чего тебе не спится? — недовольно спросил Донатос. — Иди на свою лавку.

Но она вдруг улыбнулась и скользнула на пол, где и замерла на коленях у изголовья. Кончиками подрагивающих пальцев нежно погладила заросшую щетиной скулу.

— Исхудал-то как, радость моя. Одни глаза и остались. Хочешь, хлебушка с молочком принесу?

Крефф в ответ застонал и натянул одеяло на голову.