Почему? Что с ней не так? Лицом или статью не вышла? А ведь в Лущанах первой красавицей считалась среди погодок своих… Чего ему только надо?

И слезы капали, капали, капали…

82

Нынешняя осень для Цитадели выдалась серая, тревожная и полная смутных предчувствий недоброго. Когда Донатос возвратился в Цитадель, Белян уже три седмицы как сидел в подземельях. А вместе с ним и Светла.

Колдун сперва не поверил, что блаженная и впрямь дожидалась его все эти дни в каземате, но Руста с досадой махнул рукой:

— Как ни выманивали ее только, чего ни сулили — нейдет, проклятая! Сидит там, песни тянет да лохмотья перебирает.

Лишь в трапезную выползает, и то раз в сутки. Последние дни вовсе только плачет. Парни на страже стоять измаялись, говорят, жалко слушать, как убивается. Видать, в мыслях схоронила уже тебя. Спускайся, забирай красу свою ненаглядную, пока с тоски не завяла.

Наузник про себя помянул дуру-девку по матери и скрипнул зубами. На миг закралась в голову крамола: может, не ходить вовсе? Поплачет-поплачет, да и отойдет к Хранителям. Ему все равно. А ей — облегчение.

Но за столько-то дней Донатос отдохнул душой от скаженной и потому сейчас в нем не было прежней досады и злобы.

Ну, сидит, дура, ну, ждет. Ум скудный от рождения. Не пропадать же из-за этого? И, скрепя сердце, колдун отправился-таки в подвал. Не сразу, конечно. Что ей сделается за несколько оборотов? Сходил в мыльню, потом в трапезную, потом к Нэду, и лишь вызнав последние новости Цитадели, пошел за дурочкой.

К тому времени на лес уже опустилась непроглядная ночь.

В подвале было тихо. Но из дальней темницы неслись слабые судорожные вздохи, так дышат после бурной истерики — прерывисто, неровно.

— Эй, где ты там, бестолочь? — позвал Донатос свою докуку.

Выуч, стоящий на страже, загремел ключами, отпирая решетку.

— Родненький… — донеслось с деревянного топчана. — Свет мой ясный!

И дуреха повисла на креффе, хрипло и счастливо рыдая.

Он небрежно похлопал ее по макушке, оторвал от себя и подтолкнул к выходу. Глупая послушно заторопилась. Была она грязная, платье от сырости испрело, а уж воняла… мышами, плесенью и гнилью.

— Идем, идем… — мужчина подгонял юродивую. — В мыльню ступай. А то разит от тебя, как от ведра поганого.

Скаженная виновато улыбалась, приглаживая свалявшиеся сальные кудри. Донатос глядел на нее — и сердце щемило. Нет, не от жалкого вида убогой, а от понимания того, что все теперь начнется сызнова. Опять будет всюду следом таскаться…

Пока счастливая Светла гремела лоханками в мыльне, обережник ушел в свой покой. Ждать ее под дверью еще не хватало.

В комнате было тепло, кто-то из служек принес дров на утренний истоп, подложил лучин. Колдун повалился на лавку и уснул.