Мой научрук всегда ухитрялся узнать, если у меня в проектах что-то шло не так, но Том часто выступал посредником между нами. Он часто принимал на себя удар. Том был любимцем нашего руководителя и много сделал для того, чтобы лаборатория не походила на зону боевых действий.

Оттого, что Адам говорил о Томе как о герое, у Оливии к горлу подкатывала тошнота, но она молчала. Это ее не касалось.

— А Холден… Холден выкрал мои заявки в юридический и сделал из них самолетики. На мои проблемы он смотрел с некоторого расстояния, поэтому и мне помог взглянуть на ситуацию объективно. И так же, с расстояния, я вижу то, что случилось сегодня с тобой. — Теперь его взгляд был прикован к ней. В нем сиял непонятный свет. — Ты не посредственность, Оливия. Тебя пригласили сделать доклад не потому, что ты якобы моя девушка. Подобное просто невозможно, так как тезисы на конференцию проходят слепое рецензирование. Я-то знаю, потому что участвовал в нем в прошлом году. Твоя работа чрезвычайно важна и выполнена тщательно и с блеском. — Он глубоко вздохнул. Его плечи поднялись и опустились в такт ударам ее сердца. — Хотел бы я, чтобы ты видела себя моими глазами.

Может, дело было в словах или в интонациях. А может, в том, как он только что рассказал ей о своих переживаниях, или в том, как чуть раньше он взял ее за руку, избавив от страданий. Ее рыцарь в черных доспехах. А может, дело было совсем в другом, может, этому суждено было случиться. В любом случае это не имело значения. Внезапно все это стало не важно — все эти «почему», «как», «после».

Оливию волновали только ее желания в настоящий момент, и этого казалось достаточно, чтобы все стало хорошо.

Все происходило так медленно: как она шагнула вперед, чтобы встать меж его коленями, как подняла руку к его лицу, как положила ладонь на его щеку. Достаточно медленно, чтобы он мог остановить ее, отстраниться, что-то сказать — и он этого не сделал. Он просто смотрел на нее снизу вверх своими ясными, светло-карими глазами, и сердце Оливии подпрыгнуло и сразу же успокоилось, когда он склонил голову и прижался к ее ладони.

Ее не удивила мягкость его кожи под вечерней щетиной, необыкновенное тепло его щеки. И когда она наклонилась — впервые оказавшись выше него, — очертания его губ под ее губами стали словно старая песня, знакомая и легкая. В конце концов, это не был первый их поцелуй. Хотя теперь он был иным. Спокойный, осторожный и драгоценный. Рука Адама легла на ее талию, он запрокинул подбородок и потянулся к ней, нетерпеливый и настойчивый, будто он об этом уже думал, будто и он тоже давно этого хотел. Это был не первый их поцелуй, но этот поцелуй впервые стал их общим, и Оливия наслаждалась им долгие мгновения. Ощущениями, запахом, близостью.