Тогда они на неё глаз и положили. А потом набухались и пришли, когда матери дома не было. Она их впустила. Ну и все. Понеслась. Потом уже и трезвые к ней ходили. Ты прости, братан, но я подробности рассказывать тебе не буду. Хочешь, они пусть сами тебе все расскажут. Но чисто по-дружески, не советую.

В другой ситуации я бы, наверное, усмехнулся такому совету, но сейчас мышцы лица отказывались двигаться.

— Предлагаешь мне как страусу сраному голову в песок сунуть? — не без усилия разомкнув плотно сжавшуюся челюсть, сухо поинтересовался у друга.

— У вас все так серьезно? — Костя на мгновение оторвал взгляд от дороги и внимательно посмотрел на меня.

— Да, серьезно.

С ней нельзя несерьезно. Я не стал бы с ней несерьезно.

— Хреново, — друг снова устремил хмурый взгляд на дорогу. — Но ты имей в виду, если б не уроды эти, ты её, может, и не встретил бы никогда. Я так понимаю, она от них свалила в ту забегаловку.

— Может, мне им еще спасибо сказать? — ядовито процедил я.

— Да я не к этому… — устало вздохнул Костя. — Ладно, остынь, Олег. Почти приехали.

Мы въехали на территорию какой-то заброшенной базы или склада, в темноте было не разглядеть.

Костя припарковался у полуразрушенной входной группы, взял из бардачка свой охотничий фонарь, и мы покинули машину.

После свежего, слегка морозного ночного воздуха сырая затхлость внутри помещения противно била в нос. Мы преодолели несколько длинных коридоров по кромешной тьме, разрезаемой только лучом света от Костиного фонаря, прежде чем нас встретили его люди, которые держали здесь пленников. Один из них открыл нам дверь в их камеру.

Это была небольшая обшарпанная комнатка без окон, по периметру которой комьями валялась сухая солома. Электричества, как оказалось, здесь в принципе не было. Свет исходил от двух старых керосиновых ламп, прикрепленных к стене.

Две жалкие фигуры стояли в центре комнаты на коленях, со связанными сзади руками. В полумраке было плохо видно их мерзкие рожи, но я и не горел желанием разглядеть их лучше.

Один из Костиных парней принес и поставил для меня стул, который я перевернул спинкой вперед и сел, растирая пальми одной руки сразу оба своих виска.

Головная боль усиливалась и становилась невыносимой.

— Кто бы вы ни были, — по барабанным перепонкам ударил до тошноты противный блеющий голос. — Умоляю, отпустите нас! У меня семья, дети…

— Заткнись, — глухо прорычал из-за моей спины Костя. — И не смей открывать свою пасть, пока тебе не позволят.

— Семья и дети, говоришь? — с презрением произнес в сторону подавшего голос ублюдка."

"— Да, две дочери у меня, — торопливо, задыхаясь, забубнила мразь.