Я получила так много ответов, что не могу пока справиться и с ними. Ем через силу, хотя стряпухи передают исключительно мои любимые блюда, отдыхаю тоже через силу.

С интересом я только к книгам отношусь и к свиткам… Потому что еще хочу — наивно — найти какой-то иной выход, кроме как в объятия Тьмы.

И что-то нахожу… А может только убеждаю себя, что нахожу…

— Кюна. Я хотел бы с вами поговорить.

Я так глубоко погружаюсь в свои записи, что не замечаю ни открывшейся двери, ни появившегося передо мной предводителя хрустальных.

Вздрагиваю, и тут же начинаю злиться и на себя, и на него. На себя — за мгновенный страх, что он сейчас может навредить. На него — что он вообще появился среди снегов и обрушил на целую лавину.

Взглядом нахожу стоящего возле дверей Дага. У охранителя спокойное лицо, и я выдыхаю — если он пропустил беловолосого, то уже получил какие-то объяснения.

Киваю Скьёльду на соседнее кресло.

А он дожидается, когда и Даг, и Вефрид уходят, и только потом наклоняется ко мне:

— Я не был вежлив с вами…

— Если вы пришли извиниться…

— Нет. Я не собираюсь извиняться, — тонкие губы хрустального кривятся, но в глазах его нет неприязни, — Вы — дочь Асвальдсона, который заслуживает смерти… даже если через вас. Вы — колдунья, пытавшаяся забрать сердце моего брата.

При этих словах что-то мелькает в его глазах, такое, что я напрягаюсь, и тут же вскидываюсь в защите:

— И за это мне тоже положена смерть? Поверьте, я знала об этом, когда шла в лагерь. Это ваш брат повел меня не на плаху, а к алтарю. Теперь я понимаю, почему… Но значит ли это, что я должна быть готова умереть сейчас?

И снова это странное выражение, частично занавешенное… удивлением. И мягкий грустный смешок:

— Никто вас не собирается силой вести к кругу, кюна.

— Только и ждут, что я пойду сама? — огрызаюсь. Выплескиваю то, что прячу сама от себя в темноте ночи, — В этом и был продуманный план Ворона?

— А вы у него спрашивали?

Я хмурюсь.

Понять не могу — что не так.

И потом понимаю — тон хрустального и отношение. Прежде наше общение было разговором обвинителя и осужденного, который не понимал, в чем его обвиняют. Сейчас же он говорит со мной на равных. Даже уважительно. Как с королевой. И женой друга…

Порывисто встаю и отхожу в сторону, обхватывая себя руками.

— Говорите.

— Вы не убили его, кюна.

Мне кажется, что рассудок помрачился, потому что я не понимаю, о чем он говорит…

Нет, понимаю."

"Распрямляю плечи, как и всегда, когда речь идет о моем поступке, а не преступлении против короля, как считают все, и бросаю холодно:

— Это очевидно. Ворон жив.