Когда кто-то шел за мной, у меня было впечатление, что меня преследуют, что идут в то же место, что и я. Я хотела взглянуть на того человека. Это мог быть какой-то прохожий, идущий в соседнюю булочную, но я говорила себе, что должна посмотреть на его лицо, мало ли что! У меня хорошая зрительная память, например, я могла превосходно описать детали похищения, внешность тщедушного хмыря в кепке, его куртку. Описание дома, комнат, всего, что я замечала или слышала, засело у меня в голове. Я все очень хорошо запомнила, особенно эти детали.

Еще до того я легко запоминала номера машин, телефоны, это была какая-то подсознательная игра.

Потом, если я видела, к примеру, фургон или грузовичок, я первым делом смотрела на его номер, даже если в нем не было абсолютно ничего подозрительного, даже если это был грузовичок торговца мороженым. Я просто обращала на окружающее чуть больше внимания, но не более того. Мне хотелось нормальной жизни, и совсем не надо было становиться полным параноиком.

Я не собиралась бегать за всеми девчонками и призывать их к осторожности, о чем бы я их могла предупредить?

Все мы всегда думаем, что это может произойти только с другими, но это может произойти со всякими.

Это может произойти на углу улицы. Например, маленькая Лубна, которая просто пошла в магазин, проходя мимо заправочной станции! Кто мог сказать, что некий мерзавец похитит ее на этой заправочной станции? Что ее найдут лишь несколько лет спустя? Никто. Ничто не может уберечь ребенка от негодяя похитителя! Я вот просто-напросто ехала в школу. И вдруг я там не появляюсь… Кто мог предупредить меня об этом? Никто. Я не знаю, когда бы я снова начала ездить в школу одна на велосипеде, но захотела я этого очень скоро. И если моя сестра меня провожала, то потому, что уже был этот случай. Мне случалось выезжать до нее, и она догоняла меня на дороге.

Но дома вдруг меня все стали чересчур опекать, и особенно мама. Я это выносила с трудом."

"Все обитатели городка боялись, их дети не выходили больше из дому! Я не хотела, чтобы в семье царил такой психоз. Я не хотела ничего рассказывать, не хотела, чтобы мама прочитала мои письма, которые я написала в своем застенке. Следователи — да, судьи — да, на процессе позднее — да. Но она не понимала.

«Ведь, в конце концов, ты написала их для меня! Я имею право их прочитать!»

Я хотела забыть, создать себя заново по своему усмотрению и, главное, не погружаться ежедневно в эту историю.

Но поначалу это было трудно. Один раз я виделась с врачом, следователь приказал, чтобы у меня взяли анализы или что-то в этом роде, но я была против. Несколько дней спустя кто-то пришел, чтобы взять у меня волосы, опять же для анализов. Они должны были обнаружить следы снотворных препаратов и другой дряни, которой меня пичкал этот мерзавец.