Монстр не был, как он ни пытался в это заставить поверить, бедной овцой в так называемой сети, руководители которой были не кто иные, как самые высокие лица страны. Он врет, как дышит, он выдвигает теории столь же ничтожные, как и он сам, и я верю, что он медленно, но верно в них задохнется. Когда я думаю, что у него есть дети, что его жена была его сообщницей, что она ждала годы, прежде чем признаться в этом, в то время как маленькие девочки умирали в одиночестве, а другие были зарыты у них в саду! Эти люди — нелюди! Я не знаю, кто они такие. Его зовут Марк Дютру, ее зовут Мишель Мартен, но для меня они не имеют имен.

Этот подонок действовал с 1980-х годов. Он был осужден на тринадцать дет тюремного заключения за изнасилования и другие злодеяния, однако был освобожден 8 апреля 1992 года за «примерное поведение», в то время как тюремный психолог и прокурор были против…

И он счел для себя возможным начать все снова, но на этот раз не попадаться. Он действовал четыре года с помощью этой женщины и полностью опустившегося наркомана. Специалисты официально называли его психопатом. Я не знала, что это такое, в двенадцать лет, да и теперь, когда мне двадцать, я до сих пор не понимаю, как он функционирует, этот психопат.

Все, что я знаю, — это то, что я хотела посмотреть ему в лицо, глаза в глаза, рано или поздно. В двенадцать лет мне помешали это сделать, полагаю, чтобы защитить мою психику. Я должна была ждать восемь лет, чтобы сделать это.

И это он, тварь, опустил глаза."

"8. НЕБОЛЬШАЯ ПЕРСОНАЛЬНАЯ ТЕРАПИЯ

Следователь хотел, чтобы я проконсультировалась с психологом, и я смутно припоминаю, что передо мной разложили множество странных рисунков, на которые я должна была каким-то образом реагировать.

Это было нелепо, мне было нечего сказать. А потому я просто сказала «нет». Я не хотела об этом говорить. Да, это произошло, да, я никогда не поставлю на этом крест… Точка. Что мне даст, если я годами буду повторять одно и то же. Дело сделано, и я ничего не могу в нем изменить. Моя голова не была пустой, но, если я кого-то пущу, чтобы в ней копаться, может быть, я сойду с ума от бесконечных «почему» и «как».

Меня считали больной. Я действительно была в состоянии шока, но я не была больной. Обо мне говорили: «Она твердо стоит на ногах».

Временами, может быть, даже слишком. Но это было так. Я хотела нормально вернуться в школу. От подобных вещей невозможно излечиться, но для меня было лучше выкарабкиваться самой. Но никто не хотел этого понять. Я хотела отгородиться от всего. Мой адвокат единственный, кто допускал это. И однако же в то время не я ходила к нему, потому что была несовершеннолетней. Мои родители и мои сестры ходили консультироваться к психологу долгие годы. Я думаю, что они в этом нуждались в большей степени.