Я ведь знаю, что вы добрый, и всё поймёте…

Мне понадобилось около четверти часа, чтобы убедить Эбенезера, что моя честь никоим образом не пострадала, и я не была оскорблена откровенным зрелищем. Он позволил себя уговорить, и я увела его в кухню, чтобы сварить для нас шоколад и окончательно успокоить совесть. Мою, в первую очередь.

Глава 7На следующее утро я встала очень рано, задолго до рассвета.

Стараясь не шуметь, я умылась, оделась и спустилась в кухню, чтобы приготовить завтрак. Когда печка весело затрещала дровами, десяток яиц был отправлен в котелок, чтобы свариться до крутости, а в миске были растёрты в пасту лук, свежий укроп и маленькие солёные рыбки, которые рыбаки продавали по два медяка за фунт, проснулся Эбенезер. Я поручила ему следить за яйцами, а сама отправилась… нет, не в королевский дворец, где мне полагалось побывать ещё вчера вечером, чтобы принести королеве её вечерний шоколад. Я отправилась прямиком в редакцию столичной газеты, которая написала гадкий пасквиль о герцоге де Морвиле.

В нашем доме газет и бульварных журналов не признавали. Дядя мало интересовался политикой или светскими сплетнями. Этого ему с лихвой хватало в королевском дворце. Мы выписывали только научный альманах королевской Академии, где иногда печатали и дядюшкины статьи, а дамские журналы я вполне могла пролистать, когда приходила в гости к Винни.

Поэтому я понятия не имела, где находится редакция столичной газеты, и четыре раза проходила мимо унылого серого здания, похожего на конюшню.

Скорее всего, раньше это и было конюшней. Когда я, наконец, сообразила, что это строение и является редакцией, и вошла туда через расшатанные двери, меня встретил стойкий неприятный запах, отчего хотелось закрыть платком рот и нос.

Я прошла по пустому коридору и увидела открытую дверь в самом конце. Оттуда доносились голоса, и я пошла прямиком на них. В грязной, засиженной мухами комнате, находились двое. Один - толстенький неопрятный человечек с огромной лысоватой головой и в очках со сломанной дужкой, повисших на лице косо, что придавало ему и жалкий, и смешной вид одновременно. Второй - высокий, господин с нервным, сухощавым лицом, в дорогом синем камзоле с серебряными пуговицами, из кармашка которого торчал белоснежный батистовый платочек. Толстяк сидел за столом, заваленным вскрытыми письмами и скомканными листами бумаги, а высокий стоял у окна, скрестив руки на груди.

При моём появлении оба господина дружно замолчали, и высокий спросил очень вежливо, окинув красноречивым взглядом мои видавшие виды платье, накидку и чепец служанки, поверх которого я накинула шерстяной платок:

- Чем могу служить, милая барышня?

Сказано это было так, что я сразу поняла – милой, а тем более барышней он меня не считает.