Шмидт вышел из лавочки последним, дверь закрылась, а выжженная солнцем полоса так и осталась маячить у Славика перед глазами. Из подсобки послышалось возмущенное мычание.

— Да-да, Варвара Спиридоновна! — спохватился Славик и на всякий случай осторожно раскрыл бритву. — Уже иду!

Ноги проваливались в горячий песок, идти с каждым шагом становилось все труднее. Сейчас Матильда особенно отчетливо ощущала, как стар и изношен ее кадавр. Внешне он почти не изменился за те несколько десятков лет, что она была заключена в нем, кадавры старели куда медленнее обычных живых людей.

Но она чувствовала каждый скрипучий сустав, каждую неправильно сросшуюся кость, каждый шрам на высушенной солнцем коже. В последние годы кадавр словно стал тяжелее, а воздух вокруг, особенно такой жаркий и неподатливый, как сейчас, — гуще. Но Хозяин говорил, что так чувствуют себя все телесные существа, на каждого давит огромный воздушный столб, а Матильда просто сжилась со своим кадавром и, наверное, начинает потихоньку очеловечиваться. Чем-то ему нравился этот поношенный и неуклюжий кадавр, Хозяин говорил, что он Матильде идет, а она, разглядывая в зеркало студенистые влажные глаза под кожистыми складками, мягкие мешочки щек, красную кайму вокруг ротового отверстия, не могла взять в толк — что же в этом может нравиться. В ее нынешнем кадавре, да и в предыдущих тоже, не было ничего действительно красивого, и ни единой черточкой они не напоминали ту, настоящую Матильду, некогда пленившую и соблазнившую ее. Даже волосы ей никак не удавалось покрасить в навечно запомнившийся рыжевато-каштановый цвет, и не ложились они так ровно, мягкими полукружьями, разделенными нежной нитью пробора.

Андрюша резво шел впереди, шумно и внимательно втягивая горячий воздух носом. Его крупные волосатые ноздри трепетали, как будто Андрюша чуял что-то необыкновенно приятное. Иногда он вдруг без предупреждения бросался в сторону, скатывался с бархана — и все прочие, оскальзываясь и падая, спешили за ним. Таково было особое свойство Андрюши, которое Варвара Спиридоновна не теряла надежды поставить на службу человечеству, — помимо всего спектра запахов, доступных людям и животным, он различал тончайшие шлейфы неких трудноуловимых частиц, оставляемые вещами не в себе, его собратьями-гахэ, порталами, межмировыми трещинами и бог весть чем еще.

Андрюша утверждал, что всякий человек и всякий камешек пахнут по-разному, и очень много ел — не для поддержания кадавра в рабочем состоянии, а ради того, чтобы всецело распробовать хорошо пахнущую еду. Он говорил, что благодаря своим обонятельным талантам различает и некоторые тонкости вкусов, но прочие члены отряда имени Девятого Термидора ему не верили и считали, что Андрюша попросту прожорлив.