Лупо схватил ее за руку и закружил в танце под музыку скрипача, а, как только она потеряла равновесие, ухватил ее за волосы и запрокинул ей голову. Вторая рука снова потянулась за ножом.

Сестра упала рядом с братом. Перед смертью она причудливо изогнулась, будто подражая манере своего отца, подтянула колени к подбородку и замерла.

Никто не произносил ни слова, только скрипач продолжал играть, отступив назад, когда кровь подтекла к нему по прожилкам в каменном полу.

— Теперь жену, — приказала великая госпожа, наклонившись вперед. Свет факела выхватил из темноты изогнутый нос, квадратный подбородок, зубы, виднеющиеся между темно-красными губами, и влажный блеск на виске с правой стороны, отмеченной медно-красным. Рядом с ней великий магистр полировал ногти маленькой щеткой из конского волоса."

"Когда вывели женщину, она взглянула на два маленьких тельца, лежавших рядом с ее связанным мужем и горящей жаровней, и ее спина напряглась, как будто ей в позвоночник вонзили железный прут. В отличие от детей, ей Семейство Скорпиона не оказало милости в виде дурмана, поэтому она прекрасно понимала, что происходит. Крик женщины эхом разнесся по галерее, и в тот же миг она сошла с ума. Подобно нищенкам из трущоб, она упала на колени, разразилась новым безумным криком и поползла к своим детям, моля и всхлипывая.

Лупо позволил ей изваляться в крови. Когда он перерезал ей горло изогнутым лезвием ножа, едва не отделив голову от шеи, он почти сожалел о том, что не может позволить этому интересному зрелищу сокрушительного безумия продолжаться и развлекать зрителей дальше.

И все же представление не было окончено. Во всяком случае, не совсем.

Лупо подал знак слуге, продолжавшему раздувать огонь в жаровне. Его жест означал всего одно слово: «Еще».

Сначала он поднял топор и критически осмотрел его. Недостаточно горячий. А щипцы удовлетворили его. Не раскалены докрасна, но достаточно огненные для предстоящего дела.

Из горла великой госпожи в центре галереи вырвался тихий звук. Ее брат перестал полировать ногти.

— Венера, — тихо сказал он, — давай не будем устраивать сцен.

Она скосила на него взгляд и раздула ноздри, но он не обратил на это внимание и вернулся к своему чрезвычайно важному занятию.

Антонио Нунция повис на стуле мокрой тряпицей. Его голова была опущена, веки подрагивали, лицо было бледным, как сыр на прошлой неделе. Сердце в его груди бешено колотилось, но в остальном он уже был мертв. И все же… когда Лупо подошел и перерезал веревки кляпа, глаза Нунции широко раскрылись, и он начал хватать ртом воздух, словно поднимаясь со дна моря.