Прежде чем ответить, Злата хмыкнула, как-то растерянно потерла бровь и только после этого произнесла:

— Понимаешь, тут такое дело, Миш… — замялась, протяжно выдыхая, сквозь едва приоткрытые губы, — до недавнего времени я вообще ничего не собиралась тебе говорить.

Твою мать. Словно угля за шиворот сыпанули, и их жар прожигал насквозь. Хотелось орать от боли и собственной тупости, из-за которой ситуация дошла до такого, но вместо этого тихо спросил:

— Почему передумала?

— Потому что поняла — это неправильно, — произнесла Злата с угрюмой решимостью, — Наши с тобой отношения — это одно, а ребенок — это другое.

Ты отец и имеешь право знать. Что бы будешь делать с этой информацией — дело твое. Будешь принимать участие в его жизни или нет — решай сам.

— В его жизни?

— Да. У нас будет сын.

Он бы многое отдал, чтобы эту фразу она произнесла совсем другим тоном и с другим выражением лица. Сейчас на нем не было ни единой эмоции, а голос отдавал арктическим холодом.

— Конечно, я хочу принимать участие в его жизни, — он давился горечью.

Все не так! Неправильно! Из-за него!

— Ну и хорошо, — Злата кивнула и медленно, немного неуклюже поднялась со стула, — это в общем-то и все, что я хотела с тобой обсудить.

Вопросы какие-нибудь будут?

У него миллион вопросов! Только вряд ли на них кто ответит.

— Хочу… подробностей, — взглядом указала на живот.

«Тебя я хочу! Всю, целиком, как и прежде!» — кричал про себя, но вслух сказать не посмел.

— Ну-у-у, — задумчиво подняла взгляд к потолку, — беременность протекает нормально, токсикоза не было. Результаты анализов ты вряд ли оценишь, но у меня есть УЗИ снимки. Интересно?

Предложила, будто фантик от конфеты.

Пустую обертку.

— Да.

— Ок. Скину на почту, — она поправила сумочку на плече и направилась к выходу.

— И это все, Злат? Больше нам не о чем говорить?

Она замерла, уже взявшись за ручку двери, а потом, не оборачиваясь, ответила:

— Все, что хотели, мы сказали друг другу давным-давно. Не вижу смысла повторяться, — и ушла.

***Измайлов ворвался в кабинет, спустя две минуты после ухода Златы. Глаза у него были огромные, как у совы, выражение лица — растерянно-чумевшее. Он тряс руками и нелепо открывал рот, пытаясь выдавить хоть слово. И наконец, справившись со ступором, прохрипел:

— Миха!

В ответ ноль реакции.

Краев сидел за столом, подпирая щеку кулаком, и задумчиво щелкал ручкой, наблюдая за тем, как кончик то пропадает внутри, то выскакивает наружу.

— Миха, блин, очнись! — снова гаркнул и, не дождавшись реакции, еще громче, — Ты вообще живой?!

— Нет.

— Мне показалось, или Злата…

— Не показалось, — флегматично отозвался он.

— Твой? Или твоя?

— Мой.

— Охренеть…

Это было очень мягкое описание ситуации.

Колпачок еще раз щелкнул и отвалился.