И только спустя некоторое время, жадно чмокая соской, начинает замедленно моргать, а потом и вовсе отрубается, тихонько постанывая во сне.

Я держу его на руках и не могу пошевелиться. Смотрю на него, не отрываясь, дурею от ужаса. Все остальное меркнет на фоне пережитого, кажется тупым и незначительным. Все эти проблемы на работе, в личной жизни и вообще все — ерунда, когда на кону стоит жизнь твоего ребенка.

Если бы с ним что-то случилось — я бы умерла в тот же момент.

Краева, наконец, отпускает. Трет лицо, мотает головой, окончательно приходя в себя, и идет к машине. Я сминаюсь под его тяжелым взглядом, чувствую себя маленькой, ни на что не способной неудачницей.

Миша идет не вперед, а усаживается рядом с нами на заднем сиденье.

— Как он? — спрашивает, склоняясь к сыну.

— Спит, — голос начинает предательски сипеть.

Я наблюдаю за тем, как Краев придирчиво рассматривает детеныша и снова задыхаюсь. Он так близко, что я смотрю на него, задержав дыхание. Длинные черные ресницы дрожат, на скулах играют желваки, вокруг рта залегли жесткие складки.

Внутри его, наверное, тоже рвет и порет, но снаружи он спокоен, и я цепляюсь за это спокойствие, пытаясь удержаться от истерики.

И все-таки всхлипываю.

— Злат? — поднимает на меня внимательный взгляд.

Я только мотаю головой, зажимаю себе рот рукой и отворачиваюсь к окну.

Жутко! Настолько, что по коже бежит мороз, и меня снова перетряхивает. Я боюсь закрыть глаза, потому что сразу вижу посиневшие губы сына, и то, как он им пытается ухватить глоток воздуха.

— Злата, — настойчиво зовет Краев.

Я обращаю к нему шальной, затравленный взгляд.

— Ммм, — все, на что способен мой речевой аппарат.

— Выдыхай, все закончилось.

— Не могу, — едва шепчу.

— С ним все в порядке.

Зато не в порядке со мной. Теперь мне самой не хватает кислорода. Паническая атака. Я смотрю на Мишу и ничего не могу сказать, только по щекам ручьем бегут слезы.

— Тише, Злат, — одной рукой притягивает к себе. Целует в висок, потом прижимается к нему лбом, — все хорошо.

Я не могу сопротивляться, не хочу. Наоборот, цепляюсь за него, как за единственное светлое пятно в непроглядной тьме. Дышу. Слышу, как он что-то нашептывает мне на ухо, утешает, ни черта не понимаю, но чувствую, как его тепло проникает под кожу, постепенно выдавливая лютый холод, сковывающий движения.

— Спасибо, — проглатываю слезы, — если бы не ты, Артем бы…я бы…

— Ты бы справилась.

— Я струсила. Затормозила. Затупила. Называй как угодно…

— Ты бы справилась, — повторяет упрямо.

Мне страшно, что в следующий раз его может не оказаться рядом, а я буду все так же тупить и жевать сопли.

— Спасибо, — снова благодарю, сильнее сжимая пальцы на его куртке.

Наши взгляды цепляются друг за друга. Проникая, заполняя, размазываясь.