Не все из отдыхающих ляхов даже заметили летящую на них смертную угрозу — а тревожные выкрики лишь подняли панику.

Всадники стремительно ворвались в лагерь, пригвоздив к земле копьями тех, кто пытался сопротивляться или просто первым попался под руку, выхватили сабли и принялись рубить направо и налево визжащих и мечущихся врагов. Наступление остановил только обоз: уцелевшие шляхтичи забились за телеги и выставили копья, не подпуская к себе всадников. К тому времени, когда в лагерь подтянулись стрельцы — на землю уже опустилась ночь.

Поутру воевода Иван Бутурлин, уставший гонять от Смоленска татар и наконец-то дождавшийся настоящего врага, увидел, что под покровом ночи поляки сбежали. И драпали так яро, что кованая рать нагнала их только через тридцать верст, опять ближе к вечеру, стоптав большую часть беглецов. Остатки воинства оршанского старосты спасла темнота — но эта часть армии османского пса прекратила свое существование, оставив русским витязям на память все знамена, десять так ни разу и не выстреливших пушек, полста затинных пищалей, весь обоз и четыре сотни пленных. Наступление на южном польском фланге безнадежно сорвалось…

Однако война еще не закончилась. Просидев под стенами Торопца до декабря, поляки снялись с лагеря, но повернули не обратно восвояси, а на север — и совершенно неожиданно для горожан оказались возле Холма. Захватчики ворвались в открытые ворота еще до того, как стража поняла, что мирно и неспешно подъехавшие сотни отнюдь не русские, а чужие.

Для Андрея Зверева эта беда стала сигналом, что настала пора уводить людей из Старой Руссы. Под громкий колокольный звон горожане собирали пожитки, грузились на телеги и выезжали на широкий тракт, ведущий в сторону Вышнего Волочка. Правда, гнать русских в такую даль князь, разумеется, не собирался. Еще с лета по его указу на почтовую станцию Крестецкий ям[279] стали свозить зерно и сено: зерно и крупы сгружали в специально построенные амбары, сено же просто складывали в скирды. Работа шла неспешная, зато долго. В ноябре же, когда перед зимовкой кочевники гонят на продажу лишние стада и отары, рискующие пасть от бескормицы — князь не так уж и дорого скупил четыре тысячи голов самого разного скота, от засекающихся лошадей и до плешивых баранов. Все это богатство своим ходом добрело по наезженному тракту сюда же и осталось нагуливать жир, оберегаемое за особую доплату возчиками с яма.

Никакого жилья в этом месте на новгородском тракте не имелось — зато леса по сторонам было вдосталь. А значит — несчитано дров для стряпни, еды и обогрева и сколько угодно строительных бревен. Андрей не раз уже был свидетелем того, как русский мужик с помощью топора и веревки всего за день ставил сруб для избы.