Даже если бы он просто не снял трубку, один лишь факт этого звонка уже был бы своего рода предательством: опять возвращаемся к старому, и вот так всегда. Но даже если не ударяться в такие крайности, этот шаг в сторону Тома означал бы недоверие к А., отстранение от него, он обнажил бы несовершенство нашей любви.

Еще я опасаюсь жестокой реальности. Тогда нам было по восемнадцать, теперь – сорок. Мы уже не те, что были. Время прошло, жизнь нас потрепала, она нас изменила и переделала. Мы уже не узнаем друг друга. Не важно, что мы мало изменились внешне: сама суть, то, что мы есть, поменялось до неузнаваемости. Он женился, стал отцом, держит ферму в Шаранте. Я пишу романы, шесть месяцев в году провожу за границей. Где круги нашего существования могли бы иметь хоть крохотную общую точку?

Но главное – мы уже не найдем того, что когда-то толкнуло нас друг к другу. Ярчайшая надобность. Неповторимое мгновение. Были такие обстоятельства, наложение ряда случайностей, набор совпадений, одновременность порывов, что-то сгустилось в воздухе, что-то еще, связанное со временем, местом, и всё в сумме в то мгновение сложилось вместе и сделало возможной нашу встречу, но теперь всё это изменилось, взорвалось, рассыпалось, словно фейерверк, когда отдельные ракеты разлетаются в стороны в ночном небе и осколки опадают дождем и исчезают в падении, пропадают, еще не успев коснуться земли, и никого уже не обожгут, никого не ранят, и все: то мгновение закончилось, умерло, оно уже не вернется, вот что с нами случилось.

Тома мне тоже не позвонит.

Глава третья

2016

Несколько недель назад я получил письмо от Люка, посланное на адрес издательства, а уж оттуда его вскоре переслали мне. Через девять лет после нашей единственной встречи он мне написал. В письме говорилось, что он будет проездом в Париже в последнюю неделю февраля (я взглянул на почтовый штемпель: письмо было послано из Шаранты) и что он хотел бы со мной увидеться, тут он поправлял себя: на самом деле ему совершенно необходимо со мной увидеться, он должен мне кое-что передать, звучало загадочно, как будто эта загадочность была нужна, чтобы убедить меня ответить согласием, или как будто он не был уверен, что письмо действительно до меня доберется и не будет вскрыто кем-то еще, поэтому требовалось сохранять некую недоговоренность. Он предполагал, что я очень занят, ведь мой последний роман должен вот-вот выйти, он упоминал его название, но надеялся, что я смогу «уделить ему пару минут». Он написал свой номер телефона. И добавил, что подстроится под мои возможности, поскольку его собственные планы можно менять.