Я опять повторяю, что никогда не пишу о своей жизни, что я беллетрист.

Он улыбается: очередная неправда, разве нет? Я улыбаюсь в ответ.

Я говорю: а ты разрешишь мне? Разрешишь написать об этой истории? Он отвечает: а как я могу запретить?

В конце концов он встает, и я с некоторым отставанием повторяю его движение. Он протягивает мне руку, прощается, ничего не добавив к уже сказанному. Правда, пожатие длится чуть дольше, чем принято. И когда наши руки расцепляются, его пальцы задевают мои. Никакой двусмысленности, просто жест, необходимый, чтобы завершить то особое, ни на что не похожее событие, которое только что произошло.

Я смотрю, как он уходит, спускается по лестнице, выходит из кафе, потом исчезает из поля зрения. Я полон смятения и благодарности.

Сажусь на прежнее место, моя левая рука все еще сжимает сложенное пополам письмо Тома. В голове проносится, что не надо его читать, зачем, оно причинит мне боль, и он не хотел, чтобы я это прочел, иначе отправил бы в свое время сам. Но тут мне вспоминаются уверенные слова Люка: «Полагаю, он хотел, чтобы я нашел эти письма». И я разворачиваю листок, вижу написанные там слова и слышу голос Тома, его голос 1984 года, голос из нашей юности.

Филипп,

я уезжаю в Испанию и не вернусь, во всяком случае, скоро. Ты уедешь в Бордо, и, наверное, это станет только первым шагом на длинном пути. Я всегда знал, что твое будущее – не здесь. С этого момента наши дороги расходятся. Я понимаю, ты бы хотел, чтобы все было не так, чтобы я сказал какие-то важные слова, а я вот не смог, и вообще, я никогда не умел говорить. В общем, я надеюсь, что ты и так понял. Конечно, это была любовь. А завтра останется только пустота. Но продолжать нельзя: перед тобой – твоя жизнь, для которой ты предназначен, и я тоже не смогу измениться. Я просто хотел тебе сказать, что был счастлив все те месяцы, которые мы провели вместе, я никогда еще не был так счастлив, и мне уже ясно, что никогда больше не буду."