Я даже злюсь, что он не дурачится – это бы сильно облегчило дело.

– Ну как? Помирились с подругой? – спрашивает он, скосив на меня грустные глаза.

Опять все слышал. Шпион.

– Да вроде бы… не знаю. Сложно, но все будет хорошо.

– Хочешь трахну ее, чтобы успокоилась? – Едкая ухмылка не меняет грустных глаз, из-за чего мне становится только хуже.

– Не хочу.

– Ревнуешь меня?

– Нет, – с выдохом признаюсь я, после чего Ник отводит взгляд. – Ей это не нужно. Будет только больнее.

– Ну, всем мила не будешь, Санта-Анна.

То, что он снова называет меня святошей, дает призрачную надежду на то, что все может быть как раньше: с нашей мнимой дружбой, острыми перепалками, но без душераздирающей грусти в его взгляде.

– Знаю, но стараюсь не усугублять.

Я сажусь рядом с Ником на кушетку и не успеваю открыть рот, как он встает с места, будто находиться рядом со мной ему невыносимо. Это неприятно, и у меня жжет в глазах, но я все равно не отвожу от него взгляд.

– Ты с ним? – спрашивает Голицын. Брови сдвинуты, челюсть напряжена, грудь вздымается. Глаза бегают, пытаясь подловить меня на любой мелочи, но я не собираюсь скрывать правду.

– Да, – бросаю в него разрывную гранату.

– Хреново, – выплевывает он со злостью и, психанув, пихает ножку стула рядом, а после уходит от меня в другой угол, чтобы упасть на продавленный диван. – Не думал, что будет так… – Голицын будто прислушивается к своим ощущениям и искренне недоумевает.

– Больно? – озвучиваю то, что он не смог.

Кивает.

– Тут. – Он бьет себя туда, где в представлении большинства людей находится сердце.

– Может, это межреберная невралгия? – неловко шучу я и тут же жалею.

Голицын медленно поворачивает в мою сторону голову и смотрит тяжелым, полным реальной боли и недоумения взглядом.

– Это прикол?

– Да, прости.

Я подскакиваю следом, подхожу и сажусь рядом на диван, взяв Ника за руку. Это ощущается неловко. Гораздо более неловко, чем его пальцы у меня между ног. Щеки по ощущениям не просто горят, а пылают, но я не убираю ладонь. Если начала, нужно идти до конца.

– Только не говори мне, Санта-Анна, что краснеешь, потому что вспомнила, как кувыркалась со своим Иванушкой, – усмехается Голицын, но я не смотрю на него. Знаю, что не увижу в глазах этой веселости, с которой звучат слова.

– Не скажу.

На самом деле эта мастерская хранит не меньше воспоминаний обо мне и Нике. Их тут, как мусор, рассовали по углам, и я натыкаюсь на новое, куда бы ни посмотрела.

– Понравилось? – Ник толкает меня в плечо и дерзко вскидывает брови, хотя я уверена, что он не хочет знать ответа.

Он кажется мне сейчас таким юным. Совсем мальчишкой. Вспыльчивым, чувственным, как бы ни хотел казаться другим.