Попытавшись пошевелиться или сползти со стола, я заранее знала, что эти телодвижения обречены на провал, потому что моей силы было явно не достаточно, чтобы противостоять Хану. Ни морально, ни физически.

Я дрогнула, ожидая нового удара и новой боли, когда почувствовала кончики его пальцев, которые касались моей пылающей от боли кожи, продвигаясь мучительно и медленно сначала по округлой попке, а затем по ложбинке все ниже и ниже, и проникая в лоно сзади, отчего я не смогла удержать судорожного хриплого вдоха.

Что он творил?

Я кусала губы, чтобы сдержать стоны, когда его пальцы стали двигаться во мне, создавая то трение, от которого невозможно было не потерять голову. Они растягивали меня изнутри, поглаживая чувствительные стеночки, пробираясь с каждым своим движением все глубже.

— Первое, что ты должна запомнить, мавиш — чтобы с тобой не происходило, где бы ты не была, о чем бы не думала и кого бы не видела, первым, кто должен об этом узнать — это я.

Его ладонь со шлепком опустилась на ягодицы снова, отчего я взвизгнула, покрываясь потом, от такой резкой смены ласки на грани безумия, и боли на грани рыдания.

— Ни Искандер, ни Неслихан, это должен быть я, — очередной шлепок, от которого мир потемнел перед глазам, и боль опалила снова с такой силой, что я всхлипнула, — ты поняла меня, мавиш?

Всхлипнув, я промычала в ответ, зажмурившись и напряженно застыв, боясь даже вздохнуть, когда Хан промурчал надо мной сладко и тянуче, словно темный душистый мед:

— Гузаааааааааль.

Я испуганно застыла, ахнув, когда он склонился надо мной и вместо его пальцев моей раскаленной от боли кожи коснулись его мягкие губы.

Это сочетание обжигающей боли и плавящей страсти выворачивали душу наизнанку, бросая ее высоко над землей познавать новые грани чувственности.

Я судорожно хваталась дрожащими пальцами за гладкий отполированный стол, постанывая и утыкаясь лбом в прохладную плоскую поверхность, от которой пахло смолой и лаком, когда его жадные губы проделали тот же путь, что до этого пальцы — сделав круг по ягодицам и касаясь шелковым горячим языком горящего чувственного нутра, отчего перед глазами просто проносились миллиарды звезд и золотые галактики.

Опустившись на колени у стола, Хан терзал меня свои языком, лаская им глубоко и убивающее медленно, отчего я выгибалась, не в силах прервать эту пытку и оттолкнуть его, или умолять, чтобы он сжалился и дал волю своим чувствам, прекратив это мучение, от которого можно было сойти с ума.