У Наты была коварная, но распространенная у прекрасного пола привычка чуть что прикидываться тотальной дурочкой и упорно не понимать того, что ей было понимать невыгодно. Даже один плюс один для нее тогда не было два и принимало различные арифметические значения до миллиарда включительно. Собеседник, особенно если это был мужчина, быстро утомлялся и, махнув на Нату рукой, уступал ей, в очередной раз ругнув про себя женщин.

При этом, когда Вихровой было выгодно, она просекала сложнейшие комбинации, от которых даже у биржевого дельца случилось бы замыкание извилин. Разговаривая с Натой, всякий знающий ее испытывал неприятный момент подвисания, не зная, поймет она его в этот раз или опять прикинется чайником без свистка.

Даф беспокоилась. А когда она беспокоилась, то ей не сиделось, не стоялось и не лежалось. Вообще нигде не обреталось. Она уже успела повертеться и на подоконнике, и на стуле, и на краю дивана Мефа. И везде ей было неуютно. Наконец Дафна села на коврик у дивана и положила подбородок на колени. Рука Мефа, казавшаяся слабой, находилась теперь напротив ее лица. Пальцы были полусогнуты, но в кулак не сжаты. Средний палец чуть подрагивал.

«Интересно, что он мне скажет, когда очнется? И что я скажу ему? И главное: какой будет главная мысль его существования?» – задумалась Даф.

Как светлый страж, она знала, что каждого человека во всякий момент жизни ведет одна-единственная генеральная мысль, повторяющаяся назойливо, точно припев песни. У одного это: «Я должен стать лучше!» У второго: «Только бы мне выбраться из этой дыры! Любой ценой!» У третьего: «Первым делом я должен закончить институт и найти хорошую работу». У четвертой: «Замуж! Срочно замуж! Полцарства за любое замуж!» У пятого: «Я еще не готов ни к чему серьезному! Я не выплатил кредит за газовую зажигалку!» И, наконец, у шестого: «Хочу вагон золота! Готов переступать через трупы!»

Прежнего Мефа Дафна изучила хорошо. Его существование вполне вписывалось в схему: «Я знаю: мне повезет». Порой в нем ощущалась неспешная самоуверенность красавчика, которая втайне сильно раздражала Даф, несмотря даже на то, что самовлюбленности – самого омерзительного, что может быть у парня – у Мефа не было. Главным, что помогало Мефу удержаться на плаву, за исключением, конечно, самой Дафны, были самоирония и воля, которыми Меф безжалостно долбил себя, точно ручным сверлом отсекая всё лишнее.

Даф достала флейту. Оглядела ее, поправила мундштук, поднесла к губам и начала играть – тихо, нежно, почти беззвучно. Звуки были легкие, похожие на осторожные прикосновения к волосам.

Лицо спящего Мефа разгладилось. Мошкин, стоявший в дверях шагах в трех от Дафны, задумался. Затем сел на стул и, наклонившись вперед, обхватил руками виски.