Она всегда была одета как картинка, но всякий раз в своей зеленой вуали. Ее голоса я так ни разу и не слышала. Но зато уж наговорилась с их человеком: это был швейцарец по имени Филипп Шарр. Мы с ним даже подружились. Он предан им душой и телом."

"— Но кому же он так предан, если у них и имени-то нет? Что говорят в городе? Ведь они, должно быть, вызывают любопытство?

— И еще какое любопытство, но… приказ великой герцогини точен и строг: оставить их в покое, не пытаться нарушить их инкогнито! И все же бальи набрался смелости и сходил во дворец в надежде хоть что-то разузнать. Но ему удалось выяснить только то, что они оба высокого происхождения, особенно дама, а он посвятил жизнь ей и делу Бурбонов…

— А письма им ни разу не приходили?

— Приходили. Всегда на имя Филиппа Шарра. И еще полно газет. Кажется, граф много читает…

— А она?

— Не знаю, чем она занималась целыми днями. Я видела только, как она совершала прогулки в карете. Но, кажется, они живут в большом ладу… И даже еще лучше…

— Вы имеете в виду, в любви?

— Почему бы и нет? Если бы вы видели, как он помогает ей спускаться по лестнице. Чувствуется, что все его заботы — только о ней. От этого человека исходит… какое-то удивительное тепло, а молодая дама словно нежится в этом тепле, как котенок у огня. О, это удивительная пара, но, возможно, мадам известно гораздо больше, чем мне?

Очевидно, фрау Маркарт ожидала встречных откровений, но Лаура сочла, что лучше бы им на этом и остановиться. Тем не менее, не желая обидеть эту славную женщину, она подарила ее одну из своих улыбок, за которые ей все можно было простить:

— Не уверена, что знаю больше вашего. Видите ли, в жизни порой получаешь приказы из таких высоких инстанций, что самое лучшее — просто подчиниться, не вникая в их смысл…

Но хозяйка гостиницы была неглупа. Ее глаза сразу же округлились:

— Так высоко? Надо ли полагать, что здешние люди не ошибаются и наша «графиня Тьмы» вовсе не обычная эмигрантка, каких много?

Прозвище задело Лауру:

— Неужели вы так ее нарекли?

Фрау Маркарт наградила ее широкой улыбкой:

— Это имя выдумал один юноша из нашего города, он поэт. На нашем языке это произносится как «dunkelgräfin». Но по-французски оно звучит гораздо интереснее! И так ей подходит!

Вернувшись к себе, Лаура задумалась над этими словами. Да, прозвище, конечно, намекало на густую завесу тайны, которой была окутана принцесса, но не имело ничего общего с ее светлой личностью. Нет, совершенно не подходило оно матери остроумной, блестящей Элизабет, но притягательная сила слова была такова, что это прозвище должно было закрепиться за ней навсегда.

Тем же вечером приехал Филипп Шарр. Было уже больше десяти, и девушка пошла спать.