Звуки эти, давно знакомые по многим радостным и счастливым событиям в его жизни, пробудили в душе горестные воспоминания, а неумолимая печаль легла тяжким камнем на сердце. Сани уносили его прочь от самых любимых и близких ему людей, которых ему никогда уже не придется увидеть. И только редкие письма смогут рассказать ему, как протекает их жизнь, как постепенно стареют родители... Слава богу, с ними Маша!.."

"Митя сжал зубы, вспомнив ее побледневшее лицо, испуганные глаза... Девочка не ожидала увидеть его таким! Он покачал головой и грустно усмехнулся. Но какова девица! Нет, что ни говори, сегодня ночью она его удивила до крайности! Не всякий мужчина решится на такой сумасбродный поступок, а она – хрупкая, робкая девушка, еще почти ребенок.

..

Ребенок? Митя закрыл глаза и представил ее там, во флигеле, когда он словно обезумел, вернее, это она свела его с ума... Господи, уже почти полгода прошло с той ночи, но он до сих пор помнит запах ее тела, ее волос – свежий, душистый, так пахнет недавно скошенная и слегка подвяленная трава... Митя скрипнул зубами от досады. Через год Маша станет чужой женой и будет счастлива.

Алешка для нее самый подходящий муж – ласковый, нежный, и она быстро забудет, как душной июльской ночью лежала в постели с другим, страстно отвечала на его поцелуи и была на шажок от того, чтобы отдаться ему...

Митя вздохнул и выглянул из своего укрытия. По-прежнему вокруг – ни огонька, только луна бежит наперегонки с санями да ветер, как нагайкой, хлещет по щекам.

Спешневич, привалившись к его плечу, безмятежно посапывал носом. «Счастливец, – позавидовал ему Гагаринов, – он может спокойно спать, точно едет не в неведомые гибельные земли, а на дачу к приятелю.

..» Он уже знал, что у поляка никогда не было невесты, а из родных – только мать и тетка, приехавшие в Петербург из Варшавы и жившие в гостинице все время следствия по делу сына и племянника.

Митя вновь погрузился в резкие запахи медвежьего меха, закрыл глаза и попытался задремать. И опять перед ним всплыло Машино лицо. Он попытался изгнать его из памяти думами об Алине, но, как ни старался, ничего не смог с собой поделать. Образ невесты возникал перед ним и тут же начинал струиться, растекаться, как утренний туман над летним лугом, и лишь в ушах постоянно звучали ее слова, те самые, которые он услышал, умудрившись примчаться на свидание за час до назначенного срока: «Ах, князь, мне, право, неудобно, сюда могут прийти.

..» И тут же следом, как по заказу, проявилась в его сознании сцена, которую ему не суждено забыть до конца своей жизни: ворвавшись в беседку, в дальнем ее конце он заметил раскрасневшуюся Алину со спущенным с плеч декольте, с неприлично задранной юбкой, в объятиях князя Василия...