Джиакомо Казанова

Император шел, расстегнув шинель, не обращая внимания на то и дело срывающийся резкий ветер. День выдался солнечным и морозным. Но сейчас холод почти не чувствовался, только скрипевший под ногами снег напоминал о буйном нраве русской зимы.

— А вот скажи, Сандро, — Николай II повернулся к шедшему чуть позади него мужчине средних лет в ментике лейб-гвардии гусарского полка, — как по-твоему, в чем есть счастье российское?

— Процветание под твоим мудрым правлением, Ники! — не впадая в долгие раздумья, отчеканил тот, кого государь именовал Сандро.

Николай чуть заметно улыбнулся и покачал головой.

— Сандро, дорогой мой, к чему это пустословие?

Александр Георгиевич, герцог Лейхтенбергский, или, как его называли в семейном кругу, Сандро, был в родстве с императором. Правда, не слишком близком, но это только укрепляло их дружеские отношения. С начала войны он состоял при командующем Северо-Западным фронтом и лишь нынче утром прибыл в Царское Село со срочным пакетом.

Государь и гусар остановились возле памятника у входа в лицей.

— «Все те же мы, — прочувствованно вымолвил Николай II. — Нам целый мир — чужбина.

Отечество нам — Царское Село». Как не согласиться с гением? Здесь, только здесь я чувствую себя истинно дома. Когда б не императорский долг… Но, увы, Сандро, сей жребий завещан роду моему от века до века. Россия подобна тем самым красавцам-скакунам, которых поставил на Аничковом мосту великий Клодт — та же сила, мощь, та же необузданность. Россия, друг мой, — стихия, стихия неукротимая, подобная урагану. Не человеческому велению, но лишь божьему промыслу по силам совладать с ней.

Что я?! Лишь человек! Всякий мастеровой думает и страдает не менее, а может, и поболее моего.

Но разве мастеровому нужно процветание России? Разве заботит его, как станут говорить о его Отечестве за каким-нибудь океаном? Отнюдь нет. Ему бы щи погуще да мед послаще. Есть крыша над головой — и славно. Но попробуй на его кус посягни — вмиг шум пойдет: какой царь злой и как бедного труженика в дугу гнет.

— Но ведь факт, Ники, что при тебе страна богаче стала, и народ воспрял.

— Все так, Сандро. Да только радости в том нет ни мне, ни народу. Ведь настоящую смуту затевают не тогда, когда все из рук вон плохо.

Тут от тоски и отчаяния за топоры да вилы хватаются или молят о снисхождении. А вот когда представляется, что знаешь, как будет еще лучше, вот тогда-то революции и свершаются.

— Ты нынче печален, Ники.

— Да, немного. Вот гляжу на памятник и думаю о несправедливости, сознанием народным государям причиняемой. Предок мой, Николай Павлович злокозненного убийцу гения нашего, лишив всех чинов и прав состояния, из страны изгнал. Все долги Александра Сергеевича из своего кармана оплатил.