Ну и себя не забыл – на телеге красовался пузатый бочонок, в котором плескалось отменное пиво.

В том, что оно отменное, Мишек уже убедился. Ароматное, хмельное, прохладное! Только ведь какая с ним беда – быстро кончается, тем более по такой невыносимой жаре. А за первой бедой и вторая подкралась. Так надавило внизу живота, что хочешь – не хочешь, а придется встать и облегчиться.

Мишек подобрал свободно висевшие вожжи и остановил быка – тот важно замычал и, качнув головой, довольно фыркнул – видать, тоже был не прочь слегка передохнуть.

Пошатываясь, Мишек сполз с телеги и, держась за неё одной рукой, справил малую нужду рядышком, у ближайшего придорожного куста. Облегчившись, блаженно вздохнул и покрепче затянул пояс. И лишь после этого поднял затуманенную голову и огляделся.

Предки-защитники, а пиво-то, видать, совсем глаза залепило! Это ж угораздило в таком месте нужду справить! В двух десятках шагов выше на пригорке стоял поганый идол, который на самом-то деле и не идол вовсе, но так уж в деревне его приноровились называть. Странная штуковина, вросшая в камень, стояла тут с незапамятных времен, но не зарастала ни травой, ни мхом. И даже птицы на неё не гадили. Возможно, из-за него, столба этого проклятого, деревню Штыряками и назвали. В честь штыря, значит. В общем, может и не идол (не было на нём ни глаз, ни рожи), но деревенские предпочитали держаться от штуковины подальше. Всегда проезжали мимо как можно скорей и с зажмуренными глазами."

"Вот только зажмуриться Мишек не успел. Глянул, да и застыл с разинутым от изумления ртом. Думал ведь, что увидит каменного истукана или железный столб. Но чтоб такое… Словами так сразу и не расскажешь. Длинная, в два человеческих роста, штуковина словно бы кружилась на месте, ввинчивалась в пригорок. Подобно змеюке, обвившей ствол дерева и ползущей вверх, но не прямо вверх, а как бы по кругу. Но вверх. Змейкой. Как лестница в башне у городских ворот. И кожа у этой змеюки мерцала и переливалась, будто струйки водопада. Только падала эта вода не вниз, а опять-таки вверх.

И от всего этого кружения-мерцания, а может, ещё и от жары да выпитого пива, голова у Мишека тоже закружилась, поплыла, руки опустились, ноги обмякли. Он осел в придорожную пыль и мгновенно уснул, привалившись спиной к тележному колесу. А во сне эта струящаяся водяная змея начала причудливо меняться… То пропадала, то снова появлялась, а порой прямо в воздухе светящийся палец чертил непонятные знаки и схемы. Настолько непонятные, что даже во сне голова от них начинала трещать все сильнее.

Разбудили Мишека заливистое ржание и знакомый, недовольный голос:

— Эй, Мишек! Ты что, пьяный? Так нахрюкался, что с телеги упал?

Мишек нехотя разлепил глаза.