Ваша мать, — он посмотрел на меня чуть мягче, — очень любила вечерние закуски. Барон — ваш отец — приказал обустроить здесь кухню, чтобы слугам не приходилось бегать вниз. Так вашей матери было проще — тайком пробираться сюда и перекусить. Об этом знал ваш отец, и он устроил всё не только для слуг, но и для супруги.

Он сделал паузу, и уже тише добавил:

— После тех событий шестилетней давности мы с вами стали часто бывать здесь. Я выбирал это место для занятий — вы легче сосредотачивались, когда рядом были запахи чая, выпечки. Я полагаю, воспоминания о вашей матери делали это пространство для вас особенно безопасным.

И сразу в ответ на его слова, в голове вспыхнули образы. Мать в лёгкой сорочке крадётся по коридору, едва касаясь пола, держа в руках тёплую тарелку с выпечкой; заметив меня, она театрально подносит палец к губам, словно призывая к тишине и соучастию в её ночной вылазке за пирожками тети Марины.И после этого я вспоминаю следующее. Яков, стоящий у кухонного стола, показывает мне на карте границы СВЕТ. Я — совсем ребёнок, но уже спорю с ним.

Эти образы были живыми. Не искусственными, не вызванными внешним толчком. Они возвращались ко мне сами, с глубины, как будто — нет, как точно — это было моей жизнью.

На первом этаже нас встретил просторный холл. Потолок здесь был высоким, перекрытым серией монументальных колонн. Между ними — аккуратная лепнина, кое-где потемневшая, но не утратившая своей утончённости. Пол — камень с серыми прожилками, отполированный, но не глянцевый. Свет падал мягко, рассеянно, будто пространство само отталкивало резкость.

Яков замедлил шаг и провёл рукой по основанию одной из колонн:

— В этом доме многое менялось. Поколения приходили и уходили, делали ремонты, перестраивали залы и стены. Но такие места… их не тронули. Потому что они помнят.

Он задержался на лепнине, чуть наклонил голову:

— Подобных залов немного, но они есть. Уцелели не все, но некоторые пережили даже родовые войны. Им больше тысячи лет. Менялись крыши, окна, перекрытия — но эти стены держатся. И будут держать. Потому что это — опора, а не декорация.

Я молча кивнул. Впервые за всё время в этом доме я почувствовал: он не просто большой. Он — живой. И старый. Очень старый.

Мы подошли к высоким двустворчатым дверям. Я невольно замедлил шаг, рассматривая их. Такие я видел только в старых фильмах — те самые, что любили снимать в особняках, наполненных аристократической важностью и налётом древности. Потёртые латунные ручки, узорчатые панели, подчёркнутая тяжесть — всё в них говорило о статусе и о времени.

Яков, заметив мой взгляд, мягко подтвердил:

— Верно, маринская эстетика. Двери при входе должны были сразу впечатлять. Это было важно в архитектуре того времени.