В какие бы игры они не играли: жмурки, салки, догонялки, их дело — для Марины это был шанс проскользнуть незаметно в открытую дверь до того, как она захлопнется.

Сердце предательски билось где-то в горле, мешая дышать. Но ноги слушались. В отличие от дурацких инстинктов. Это же благодаря им, первое, что захотелось сделать в такой нелепой ситуации — сбежать. И зря.

Ведь ровно в тот момент, когда Марина метнулась к стене, Гомельский преградил ей путь и ногой закрыл дверь.

Он ориентировался так, словно от рождения был слепым. Словно, как опытный хищник на охоте, слышал биение её сердца.

Возможно, не первый раз играл в эту игру. В конце концов, это была его спальня. И он точно знал, что их разделяет всего один шаг.

И он его сделал. Этот шаг.

Лопатки впечатались в стену, когда его руки убедительно обхватили её за шею.

И Марина не успела ни дёрнуться, ни вскрикнуть, ни возразить, когда её рот запечатали поцелуем.

Оставалась только глупо замычать. Но почему-то не хотелось. Хотелось ответить его горячим губам, а не снять сильные руки, держащие в изломе шею.

И приподняться на цыпочки, подаваясь к нему, когда её затылок упёрся в стену.

А ещё прижаться со всей силы к этой вздымающейся от дыхания мужской груди.

Вот так нечаянно неосторожно ненароком урвать кусочек чужого счастья.

Вот только слишком много вокруг было чужого: чужой муж, чужой ребёнок, чужой, предназначенный вовсе не ей, поцелуй. И Марина не ответила.

Улыбнулась стиснутыми, так и не сдавшимися под его натиском губами.

Гомельский замер, почуяв неладное. И решительно стянул повязку.

Но почему-то не отпустил, даже когда узнал. Молча, напряжённо всматривался в темноте в её лицо.

— Я, наверно, оказалась не в то время не в том месте, — насколько смогла, вжалась Марина в стену, чтобы отодвинуться от него.

— Или я зашёл не туда, — словно очнувшись, отпрянул он.

— Это ваша спальня. Но я могу объяснить, — выдохнула и опустила напряжённые плечи Марина, стараясь держать лицо. Казаться спокойной, всё понимающей, ничем не смущённой, равнодушной.

— А я? — усмехнулся Гомельский. — Как я это объясню? — покачал он головой.

— Вы и не должны. А я… — она нервно сглотнула, замолчав от брошенного на неё взгляда, безошибочно поняв, что сейчас не нужно слов.

— Я пойду…

— Я провожу…

Вырвалось у них одновременно.

Гомельский молча открыл дверь. И молча шёл следом, вниз до парадной лестницы входа.

— Праздник будет в саду, — остановился он в дверях и заставил Марину обернуться, показывая, большим пальцем за спину, что сад там.

— Спасибо. Отлично вам отпраздновать. Но мне пора.

— Марин, позвольте мне как-то сгладить…

— Роман, мы взрослые люди. Не думаю, что это может стать какой-то проблемой, — пятилась она по ступенькам.