Это дикое постыдное игрище в нескольких шагах от кроватки со спящим ребёнком, невольным участником которого стала женщина, рядом с которой он хотел быть лучше, окончательно лишило его ощущения мнимого благополучия. Его давно напрягала неправильность того, как они с Лизой живут. Но Роман убеждал себя, что всё наладится, и так успешно закрывал на всё глаза, что сам верил в спокойное комфортное течение своей жизни, в которой он был всем доволен, свободен в своих решениях, успешен, счастливо женат.

Но вместе с шёлковым шарфом, кажется, снял и свои пыльные розовые очки.

Роман никогда не изменял жене.

Никогда. И не думал, и не собирался, и не хотел. Это был его выбор, его решение и желание — связать свою жизнь с одной женщиной. Никто его не неволил. И он был ей верен.

Ему было всё равно как живут другие. Претило, когда кто-то говорил, что не смог устоять. И смешило, когда слышал, что якобы девушка сама бросилась на шею, к ногам, в постель, ну не отказываться же. Что-то против его воли к нему в постель никто ни разу не бросался. Скорее наоборот. До женитьбы ему хватало одного движения бровей, чтобы уехать из бара не одному.

А после: если бровями не дёргать, то никто и не переходил границы дозволенного. И он то мог, но не хотел.

Не хотел, потому что однажды принял это решение — жениться. Не потому, что любил, а потому, что думал большего уже и не дождётся. Он сложил все за и против, сделал выбор и до сегодняшнего дня ни разу не пожалел об этом.

А сейчас он метался по спальне жены, размахивая чёртовым шарфом, как флагом, потому что его накрыло как обухом по голове простой истиной: жену он не просто не любил, но больше и не хотел. Не хотел видеть, слышать, прикасаться к ней.

И её жалкие оправдания были ему омерзительны.

— Зай, ну откуда же я знала, что ты подумаешь про свою спальню. Для меня спальня — это моя, — потупившись, наматывала она на палец завязки тончайшего пеньюара, сквозь который он видел каждую округлость её тела. Но он мог на неё и не смотреть. Он помнил каждую родинку, каждый крошечный шрам, каждую впадинку, но как давно зачитанная книга, она была ему больше неинтересна.

Даже не книга. Нет. В любой книге, детской сказке, что он читал Диане на ночь, и в сотый раз он находил для себя что-то новое.

А Лиза… Потрачено. Утрачено. Стёрто. Утеряно. Не вернуть.

Не вернуть того, что никогда у них и не было.

Не разглядеть, как сотую бледную копию с оригинала. Как текст, что он не читал, а словно переписывал каждый день. Но в нём ничего не менялось. Она была словно незаконченная рукопись, которую он день за днём правил. И его уже воротило от этих зазубренных затёртых слов, только книгой ей не суждено было стать. Никогда.

— Зай, — обиженно хныкала Лиза.

— Не называй меня «зай», — в миллион первый раз попросил он.