Она была министерский работник, а в министерствах, как известно, с навигацией вообще худо!

— …и такое уважаемое издание, как газета «Труд», потеряло к нам всякий интерес как к компании, занятой важнейшими делами и занимающей одно из лидирующих мест…

Сорокин вернулся за свой стол, но в кресло не сел. Переложил какие-то бумаги, покопался под папками, извлек сложенную пополам газету и бросил ее на стол для переговоров. Газета поехала и остановилась напротив Олимпиады. Она потянула ее к себе и повернула.

— Это интервью сорвала Тихонова? Так оно вышло. Вот сегодняшняя газета!

Марина Петровна замолчала на полуслове.

— Это Настя, — с удовольствием объяснила Олимпиада и потыкала пальцем в статью, — она говорила, что поставит ее сразу же, как только место будет, и поставила! Мне надо ей позвонить, извините, Николай Вадимович.

— Конечно, конечно, — согласился начальник, — возвращайтесь на свое рабочее место. Мы еще поговорим о том, как именно, с вашей точки зрения, нужно перестроить работу.

— Как?! — поразилась Олимпиада, позабыв про Настю, «Труд» и предстоящее увольнение.

— Вы же только что говорили, что знаете — как! Или врали?

— Но вы… вы же хотели меня уволить!

— Кто вам сказал?

— Марина… Марина Петровна.

Сорокин помолчал.

— Вы возвращайтесь на рабочее место, — повторил он, — а с Мариной Петровной я еще поговорю.

Олимпиада поднялась и на деревянных ногах вышла из кабинета. Потом торопливо вернулась и неловко кивнула:

— До свидания.

— Еще увидимся.

Тем же порядком, по тому же коридору, с тем же портфелем ровно через пятнадцать минут после отбытия в увольнение она вернулась на место.

— Ну что? — спросил Никита с жадным любопытством.

— Да вроде нет. Сказал, чтобы шла и работала.

— Так я и знал! — воскликнул Никита жалобно. — Так и знал, никогда мне не везет!

— Да что такое?

— Как что?! Выпили бы на проводах, погуляли бы, а теперь не дождешься!

Олимпиада взялась руками за голову и захохотала.

***Когда Люсинда примерно в восьмой раз спросила «Чего это такое, а?», Павел Петрович предложил ей заткнуться.

Именно так он и сказал:

— А теперь заткнитесь, пожалуйста!

Она очень ему мешала. Он строчил на компьютере, думал и анализировал, а она все приставала, а ему некогда было делить с ней ее эмоции.

Он привез Люсинду в студию «Салют», где были звукозаписывающие ателье и много офисов. Знаменитый продюсер Федор Корсаков задерживался, и рассерженный Добровольский немедленно достал из портфеля компьютер, уселся и стал строчить, не обращая никакого внимания на людей, на секретаршу с ногтями, выкрашенными зеленым лаком, и на Люсинду с ее эмоциями.

Эмоции били через край. В контору — Павел Петрович так и называл это место — они ехали на джипе.