Она была первой, а следом за ней в шкатулке располагался школьный учитель труда, душивший медицинских сестер. Восхитительный контраст, а я люблю иронию, которой одаривает нас жизнь.

Там таилось множество воспоминаний, каждое обостряло мое стремление поместить в шкатулку сорок первое стеклышко. Желание росло, несмотря на то что слайд за сороковым номером — я имею в виду Макгрегора — вряд ли успел просохнуть. Но это дело нельзя считать завершенным, поскольку оно напрямую связано с моим очередным проектом. Я жаждал приступить к его реализации. Как только я буду убежден в его виновности и найду возможность…

Я выпрямился.

Роскошный десерт, очевидно, закупорил мои мозги, но я на время забыл о взятке, которую сунула мне сестра.

— Дебора, — произнес я.

— Что? — спросила она с сосредоточенным видом.

— Мы на месте.

— Точно. Без всякого дерьма.

— Абсолютно. Полное отсутствие какого-либо дерьма. И лишь благодаря моим могучим умственным усилиям. Я ослышался или ты действительно говорила, будто можешь кое-что рассказать мне?

Она покосилась на устремившего взгляд вдаль Чацки. На нем все еще были темные очки, они в ответ на немой вопрос моей сестры даже не мигнули.

— Да, верно, — кивнула Дебора. — Находясь в армии, Доакс служил в спецназе.

— Знаю. Это имеется в его личном досье.

— Ты не знаешь, приятель, — не меняя позы, произнес Кайл, — что у спецназа есть довольно темные стороны, и Доакс служил в этих теневых структурах. — На его лице промелькнула улыбка — такая короткая и незаметная, что вполне могла быть и плодом моего воображения. — А если ты вступаешь во тьму, то это уже навсегда. Возврата оттуда нет.

Он сидел неподвижно, а затем посмотрел на Дебору.

Та пожала плечами и добавила:

— Доакс убивал. Наша армия одалживала его парням из Сальвадора, и он для них занимался расстрелами.

— Имеешь ружье — можешь путешествовать, — заметил Чацки.

— Это объясняет характер его личности, — сказал я.

На самом деле это объясняет значительно больше, подумал я, и мысль прозвучала словно эхо слов, произнесенных Темным Пассажиром.

— Вы должны понять, как все происходило, — продолжил Чацки, и было жутковато слышать голос при абсолютно неподвижном лице. Казалось, говорит вмонтированный в тело магнитофон.

 — Мы верили, что спасаем мир. Считали, будто отдаем жизни ради чего-то нужного и достойного. Жертвуем собой ради святого дела. В действительности оказалось, что мы просто продавали свои души. Я, Доакс…

— И доктор Данко, — закончил я.

— И доктор Данко, — вздохнул Чацки, пошевелился, бросил взгляд на Дебору, а затем, снова уставившись перед собой, покачал головой. После многих минут, проведенных им в полной неподвижности, это движение показалось мне настолько театральным, что я едва не зааплодировал.