– Мыльницей раньше называли примитивный фотоаппарат, – объяснила Девица. – Эх, вот так начинаешь чувствовать себя старушкой.

– Ты еще молодая, вот бабушка иногда совсем не понимает, что ей говорят.

– Спасибо, зумер, – Девица допила свой сок.

– Сама ты зумер.

– Я не зумер, а миллениал."

"– Пожалуйста, прекратите! Я ничего не понимаю и чувствую себя безнадежно отсталым, – застонал папа.

– Ничего, у тебя еще есть шанс нас нагнать, – утешила его Девица.

– Я не зумер, а мылениал, потому что у меня теперь есть мыльница. А кстати, почему она так называется? – спросил я.

– Да, кстати, почему? – задумалась Девица.

– Понятия не имею, – сказал папа.

Взрослые вечно так: говорят что-то, а сами не понимают, что это значит.

Мыльница оказалась совсем не похожа на мыльницу. Это был маленький блестящий ярко-синий фотоаппаратик, и выглядел он как новенький, а не как что-то, долго валявшееся без дела. Я навел объектив на Девицу. Она сразу выпрямилась, поправила зеленые волосы и улыбнулась. Потом на папу. В кадре он был еще красивее, чем в жизни. Высокий и худой, с аккуратной щетиной и огромным носом. Кстати, я говорил, что у меня папин нос? Я нажал на кнопку и услышал приятный щелчок.

Потом я подошел к окну. Во дворе гулял дядька с собакой. Собака была огромная с длинным пушистым хвостом. Она долго кружила вокруг каменной пустой клумбы, больше похожей на помойку, а потом замерла и с виноватым видом начала какать. Я нажал на кнопку, а мужик достал из кармана пакетик и наклонился, чтобы убрать какашки. Потом я сфотографировал, как течет вода в кране на кухне, крошки на столе, Вильгельма, остатки завтрака, полку в холодильнике и вешалку с одеждой. Девица посмотрела на меня с уважением:

– Настоящий контемпорари арт.

– Чего-чего?

– Современное искусство, – пояснила она. – Никогда не знаешь, это действительно круто или полное фуфло.

Я не до конца понял, что она имеет в виду, но ход ее мысли мне нравился.

– Вам еще не пора выходить? – спросила она у папы.

– Очень даже пора. Одевайся, Морковкин.

И мы поехали на экскурсию. В музее уже были все, кроме Макса.

– Хочешь «Харибо»? – сказал Егор.

– Давай, – сказал я.

– А я сфоткал вставную челюсть своей бабушки, – похвастался он.

– Круто. А я – как собака какает во дворе.

– Вау.

И тут пришел Макс.

– Ну что, все готовы? – спросил он и откашлялся.

– Да! – завопили мы.

– Дорогие родители, на ближайшие полтора часа вы свободны. Можете идти пить кофе.

А мы пошли по лестнице на второй этаж. Фотографа звали Йохан Янсен: по заданию разных журналов он объездил весь мир – даже те места, куда не ступала нога человека. Когда мы вошли в первый зал, я немного расстроился: почти все фотографии были черно-белые, а это скучнее, чем цветные. Но потом я об этом забыл.