Потом был короткий крик, падение на жёсткие перья хвоста, тяжёлый удар тем же хвостом, словно плёсом кита, и…

В себя мы пришли, сидя у бабкиного колодца, плечом к плечу, мокрые, как котята, но, кажется, живые и даже целые. Ну, почти целые. Митя продемонстрировал мне правую ногу без лаптя и портянки. Я быстро пересчитал — все пять пальцев на месте. Во дворе отделения была тишина, никого не видно, никто нас не встречает.

— Бабуля! Еремеев! Есть кто-нибудь?!

Бесполезно. Родное отделение милиции словно вымерло. Мы переглянулись и кинулись в разные стороны: я в дом, а мой напарник в баню.

Дверь была заколочена крест-накрест двумя свежестругаными досками. Я попытался отодрать их, но прибили надёжно. Да что же у нас тут опять творится-то?! Ни на минуту их оставить нельзя…

— Никита Иванович, гляньте-ка начальственным взглядом, — тихо подошёл ко мне Митя, протягивая лист гербовой бумаги. — Я ворота распахнул, а тама… вот! Прибито!

— «Царский указ», — быстро вслух начал читать я. — «По совету Боярской Думы и собственному их решению, в заботе о городе моём, землях и всех честных людях, повелеваю! Милицию лукошкинскую распустить!»

— Что?!! — взвыл Митя.

Я схватился за сердце, с трудом овладел языком и продолжил:

— «Понеже сыскной воевода и помощник его беспутный Митька Лобов в колодце утопли, за их смерть Бабе-яге ответ держать! Сотню стрелецкую еремеевскую в войска возвернуть. Пущай на поле брани свою храбрость доказывают. А коли у кого какие жалобы на милицию имеются да на проступки их лиходейские, тому к дьяку Филимону Груздеву идти надобно. Челом бить, справедливости требовать, на подарки не скупиться. Всё божьей волей и содеется, понеже всех люблю, целую, обнимаю и в беде не брошу.

Вы мне — дети, я вам — отец! Добрый, но строгий и справедливый! Всегда ваш, Горох». Что за хрень?

— Опередили, Никита Иванович, я первый то же самое спросить хотел.

— Спрашивай.

— Спрашиваю: что за хрень?! Нешто государь наш в здравом уме и твёрдой памяти такое мог написать?

— Не мог, — уверенно подтвердил я. — И слог не его, и манера речи, да и вообще всё. Митя, у нас тут, похоже, государственный переворот произошёл. Царя либо опоили, либо грохнули, либо подменили на брата-близнеца, как в «Железной маске»…

— Что за история занимательная? Про кузнеца-маньяка, поди? То-то мне Маняшин отец сразу подозрительным показался.

И корова ихняя дрессированная, прямо носорог какой-то, а не домашняя скотина!

— Му-у, — тянуче раздалось сбоку.

— Назови чёрта по имени, он тут как тут, — простонал наш младший сотрудник, прячась за мою спину. — Может, Шмулинсона пригласить? Он её в прошлый раз дюже напугал рассказом про кошерную говядину.

— Глупости. — Я протянул руку, и корова, подойдя поближе, доверчиво подставила лоб под мою ладонь.