Ну и Вячеславовне тоже», — порадовался Колька и подтвердил, что да, хотел бы.

Порасспросив кратко — кто таков, кто отец, где проживает, — Кузнецов сказал, что попробует решить вопрос. Ликование Колькино было велико, но промолчать о главном значило совершить подлость, и потому он решился:

— Максим Максимович, у меня судимость.

— Ох, — полковник потер лоб, — неаккуратно, Пожарский, неаккуратно. Доложите детали.

Колька сосредоточенно, стараясь ничего не упустить, поведал подробности своих «подвигов», рассказал и о своих надеждах на УДО, на то, что говорил по этому поводу Сорокин.

— Сорокин, значит, — повторил Максим Максимович, как будто взяв услышанное на заметку, — начальник отделения?

— Так точно.

— Бывалый товарищ, — то ли спросил, то ли уточнил Кузнецов, — сложилось такое впечатление. Что ж… обещать я вам ничего не стану, сами понимаете.

— Понимаю, — вздохнул парень.

— Но приложу все усилия, — обнадежил полковник, — каждый может оступиться. Не шельмовать же до конца жизни. Вот и ваши друзья, Яков и Андрей… они вам уже поведали, при каких обстоятельствах мы с ними познакомились.

Колька с готовностью кивнул.

— И ведь не первый раз они по карманам промышляли? — как бы мимоходом спросил Кузнецов, глядя с хитрецой.

— Они честные люди, — твердо и прямо соврал Николай."

"И тут полковник расхохотался, то есть по-настоящему, от души, как простой смертный. Утерев слезы и посерьезнев, он поведал:

— Сдается мне, послужим. Знаете, вы очень похожи на моего сына. По летам ровесники, и такой же бука, так же врет — и не краснеет.

— Где же ваш сын?

Лицо инженер-полковника посерело, он отвел глаза, кадык на шее дернулся.

— Погиб. В сорок первом.

Колька чуть не взвыл от неловкости: «Права Оля, тысячу раз права: дурак я набитый…» Вечно так получается. Вроде задаешь простые вопросы, пытаешься как-то интерес показать — а вот уже влез в чужую жизнь с ногами и чужие же страдания расковырял грязными пальцами. И вот теперь от всей души хочется сказать что-то доброе, утешить, поддержать, а уже страшно, как бы чего не ляпнуть снова.

Кузнецов заговорил первым:

— Думаю, мы поладим. Давайте так решим: если понадобятся какие-то документы, отношения, запросы, что там по бюрократии положено, — уведомите. Поговорю с командованием, попытаемся уладить. Договорились?

— Спасибо! — выдохнул Колька, забывшись, схватил его ладонь. — От всей души… не подведу!

— Пока не за что. — Максим Максимович пожал руку, чуть притянув к себе, похлопал по плечу, уютно, по-свойски, точь-в-точь как батя. — Свободны.

Глава 20

И вновь на рабочем столе Акимова чисто и прибрано, но спокойствия это не прибавляло: дела-то Сорокин все себе забрал, как он выразился, «на ревизию».