Проскрипела вздорным, скрежещущим, как рашпиль, голосом:

— Что это все значит, мама? Как это понимать?!

— Подслушивала? Нехорошо, — мертвым голосом отозвалась Вера Вячеславовна, роняя голову на руки, сложенные на столе.

— Ты, которая столько всего говорила о правде, о жизни по совести, что ты сейчас сделала?! Кому продалась? Он же вор, растратчик, вредитель! Он шантажист, мама!

— Выхода нет. Я не о себе, о тебе…

— Обо мне?! Мне это не надо! Да если бы папа слышал, если бы дедушка… да если бы я знала!

— Теперь знаешь, и что? — безразлично спросила мама.

— Это подло, бесчестно! И я это в лицо ему сейчас скажу!

— Сделай милость. Только оставь меня в покое.

Оля, грохнув дверью, по дороге набрасывая пальто, ринулась прочь. Вера Вячеславовна с облегчением разрыдалась.

На лестнице снова хоть глаз выколи: то ли перегорела, то ли похищена лампочка. Оля тотчас вспомнила, что Палыч регулярно менял их, чтобы в подъезде было светло. «Рефлекс, понимаешь ли, не люблю, когда сумерки», — смущаясь, пояснял он.

«Он-то как раз на дух не переносит все эти темные дела! А эта! Эти двое… предатели! Иуды! Чтоб вам всем провалиться!..»

— Ай! — крикнула она, поскальзываясь на мягком и скатываясь вниз.

Потирая пониже спины — все-таки довольно сильно ударилась, — она осторожно поднялась, пошарила руками в темноте, нащупывая перила или стену, хоть какую опору. Наткнулась на плотную ткань, хлястик — и, наконец, прямо руками влезла во что-то липкое, вязкое, мокрое…

Взвизгнув, метнулась вниз, туда, где плакал под мокрым дождем слепой фонарь.

…Во дворе у «Победы» двое возились, влезши с ногами в задние двери. Наружу доносился злой шепот: «А ты посмотри еще!», «Самая тонкая папка», «Глаза разуй» и, наконец: «Сам ищи, умный!» Третий стоял на стреме, стараясь держать в поле зрения и подходы к дому, и вход в подъезд. В какой-то момент он все-таки умудрился потерять бдительность и потому не успел увернуться. Оля, выбежав из темени подъезда на темную же улицу, сразу не заметила человека в темном, натолкнулась, уронила его и чуть сама не упала.

— Т-твою ж, — начал он, поднимаясь и вытираясь. — Что за?..

— Яша-Яша-Яша! — заверещала Оля, узнав его и хватая за рукава. — Яша, там это! Покойник!"

"Анчутка так и сел, в полном смысле слова, задницей на ноздреватый снег.

— Оль, ты что? Где?

— Т-там, — она указала на черный провал за дверью, — л-лежит…

Оля, мельком уловив движение у машины, приглядевшись, в голос ахнула:

— Пожарский! Что вы делаете?!

Колька, инстинктивно пригнувшись, точно желая припасть к земле и уползти, обреченно разогнулся, буркнул:

— Да ничего не…

— Сторожим, Оль, — показалась невозмутимая физиономия Пельменя.