Единственный, кто знает, это, вероятно, дворецкий Люсьена, и сейчас он вне игры.

Сюрреалистическое чувство левитации охватывает меня, когда я позволяю Коулу вести меня в направлении ближайшего города.

Меня переполняет новая энергия. Я наслаждаюсь своим окружением, ярким голубым небом и тёплым солнцем. В тесноте узких улиц и винтажном стиле дорог это похоже на сцену из романа.

— Во время мировой войны здесь было разрушительное сражение. — Говорит Коул, когда мы проезжаем мимо старых зданий. — Наши войска сражались за французов на этих же улицах.

Я усмехаюсь, наблюдая, как он изучает старый тротуар с этим любопытным блеском в глазах. Так редко можно увидеть, как он высвобождает своего внутреннего ботаника.

— Ну, это была не наша битва, и всё же мы потеряли так много солдат из-за неё.

— Ты действительно в это веришь?

Он бросает на меня любопытный взгляд.

— Да, французы сами вляпались в эту историю. Нам не нужно было вести себя как рыцари в сияющих доспехах.

— Мы были кем угодно, только не ими. Это называется прецедентной борьбой, Бабочка. Мы всё равно собирались вмешаться, поэтому сделали первый шаг и сразились с врагом на чужой земле. Подобные сражения происходили много раз на протяжении истории, например, в колонизационных войнах Османской империи или в войне персов против римлян.

— Ты такой зануда.

Он отпускает мою руку и притягивает меня к изгибу своего тела за талию. Это первый раз, когда он так собственнически прикасается ко мне на публике. Это почти так же, как если бы он объявил о своём праве собственности.

— Кого ты называешь ботаником, Бабочка?

— Тебя. — Я прячу улыбку. — Держу пари, ты можешь дать точные пересказы и даже повторить то, что говорили эти генералы перед каждым сражением.

— Конечно. Предбоевая часть — самая важная. Это момент перед смертью. До хаоса.

Коул и раньше называл меня своим хаосом, и я до сих пор не знаю, хорошо это или плохо. Поскольку он связывает это со смертью, ясно, на чью сторону она падает. Моё сердце сжимается, когда я пытаюсь побороть это чувство.

— Это прекрасно. — Говорит он.

— Прекрасно?

— Да. Это неизвестное, а неизвестное может быть самой прекрасной вещью.

— Или самой ужасной.

— В тот момент никогда не знаешь наверняка. Когда войска стоят там, слушая своих генералов, они не знают, умрут ли они, будут ли ранены или останутся в живых. Они не знают, увидят ли они снова свои семьи или все уже кончено. Это человеческая природа в её истинной форме.

— Это называется выживанием.

— Это называется жизнью. — Он касается губами моего носа. — Это хаос.

Моё сердце колотится так сильно, что я боюсь, что оно перестанет биться или что-то в этом роде. О, чёрт.

Я не должна быть так увлечена им, как сейчас.