– Если попытаешься предъявить свои права, будь то имущество, деньги или отец, я тебя уничтожу, – вдруг неожиданно тихо и ласково произнесла она. – Тебе со мной не тягаться.

– Мне от вас ничего не нужно, – отозвалась я, с удивлением и гневом чувствуя в голосе дрожь. – Понятно? – почти крикнула я.

Мачеха поморщилась и, явно преодолевая отвращение, поправила мне капюшон, заставив напрячься каждую мышцу в теле.

– Ты меня не обманешь. Я бы хотела сказать, что ты – такая же, как твоя мать. Но это будет выглядеть, как в дешевой драме, – презрительно проговорила Рита.

Кружащийся снег, холод, разрезающий, как скальпелем, темноту свет фар, звуки, все это на мгновение исчезло, стерлось из головы, оставив место только одному образу – образу мачехи. Мачехи, которой опять от меня что-то понадобилось. Мачехи, которая угрожала мне. Мачехи, которая говорила мне непростительно обидные и странные вещи.

– Я не понимаю вас, – почти проговорила сквозь плотно сжатые зубы я.

– Я повторю еще раз. Более доходчиво. Выработаю рефлекс, как у собаки Павлова. Ты. – И она ударила меня по лицу ладонью, обтянутой тонкой черной кожей перчатки.

Звонко, хлестко, со вкусом. Я оцепенела. – Не смей. – Пощечина по второй щеке показалась на морозе огненной. – Приближаться. – Рита третий раз занесла руку для следующей пощечины, которой вознамерилась наградить меня, решив каждое свое слово иллюстрировать болью, но больше ей ничего мне сделать не удалось – мой юный спутник перехватил руку мачехи.

– Вы что делаете? – возмутился Ярослав.

– Отпусти, – приказала Рита, но к моему удивлению, тон мачехи не подействовал на парня.

 – Отпусти!

– Отпущу, если отпустило вас, – хладнокровно заявил он. О, нет, что он опять делает?

– Ты не понимаешь, что делаешь, – прошипела Рита, явно борясь с тем, чтобы не ударить и его. – Отпусти меня, глупый мальчик, иначе пожалеешь.

И Яр нехотя повиновался.

Я смотрела на них, как статуя на живых – отстраненно, не мигая. Я могла вытерпеть страх, я перенесла бы боль – и физическую, и духовную, но прощать унижение?

– Убирайтесь вон, – велела вдруг я. След от сильных пощечин жег кожу сильнее мороза. Я так убегала от прошлого и от воспоминаний, что стала совсем трусихой, но теперь во мне что-то надломилось, нет, порвалось, высвободив Настю, которую я усердно прятала.

«Не давай себя в обиду, хозяйка, – пропели далекие травы где-то на границе между сознанием и подсознанием. – Не дашь ты, не дадим и мы. Мы – как ты».

– Что ты мне сказала?

– Убирайтесь. И никогда больше не появляйтесь в моей жизни, – проговорила я не своим голосом, глядя на мачеху глазами, в которых, как я точно сейчас знала, не было страха.