– Есть, – неуверенно отвечал парень.

– Хорошая?

– Хорошая, – еще более неуверенно отозвался он.

– Большая?

– Ну так…

– Это здорово. Береги ее, – зачем-то сказала я. – Это правда здорово.

Хорошо, что ночь была лунная, а все пространство вокруг – завалено снегом, потому этот поздний вечер казался светлым. Белый цвет отражает свет.

– Луч падающий, луч отраженный и перпендикуляр, восстановленный в точке падения отражающей поверхности, лежат в одной плоскости, – зачем-то сказала я, вспомнив уроки физики.

– Чего? – не сразу врубился Ярослав.

– А угол падения равен углу отражения, – закончила я.

Зарецкий вдруг взял меня за плечи и поднял. А я не сопротивлялась.

– Приди в себя, – не отпуская меня, сказал он, глядя в лицо. – Где безумная бойкая высокомерная девица, которую я знаю? Очнись, Настя, – потряс он меня, впервые, кажется, называя по имени. Просто по имени, без обзывательств, глупых отчеств, и тоном – обеспокоенным и одновременно обескураженным.

– Я в себе, – грустно улыбнулась я Ярославу. Это не понравилось ему еще больше. Он нахмурился.

Мы стояли так близко (преступно близко), его ладони все еще были на моих плечах, и хотя он был в перчатках, а я в пуховике, мне казалось, я чувствую тепло его рук.

Может быть, была виновата луна и ее мягкий свет, обволакивающий самое сердце, может быть внезапно унявшаяся метель, а, быть может, пьянящий холод, заморозивший логику, но мне вдруг безумно захотелось обнять парня, стоящего напротив.

Я не знаю, что было у меня в глазах, возможно Зарецкий принял их лихорадочный блеск за слезы, но он сам меня обнял, робко, боясь, что я оттолкну его.

Но я этого не сделала, сопротивляться мне казалось преступлением, и я сама несмело положила ему руки на пояс.

– Когда я училась в школе, я подумала однажды на уроке физики. Все мы – отражения своих родителей. У меня был только отец. Я бы хотела быть этим отраженным отцовским лучом, Ярослав, – зачем-то сказала я тихо. – Чтобы быть такой же, как они. Если он – луч падающий, то я – луч отраженный. Только мой угол отражения не равен его углу падения. Если его угол – 45 градусов, то у меня и пяти не доберется.

В секунду душевной слабости я положила голову ему на грудь, и щека коснулась холодной плотной ткани пуховика. А он, сам того не понимая, сильнее прижал меня к себе. И что мы делаем? Но как же здорово…

– А что было бы, если бы твой угол был равен сорока пяти градусам? – каким-то образом поняв меня, спросил Ярослав.

– Я бы сейчас не стояла тут, как дурочка. И я бы достойно ответила ей.

– Поверь, ты и так ей неплохо ответила, – почему-то хмыкнул он. – Ты себя просто не так оцениваешь.