Хотя бы немного.

Черт… Я же ехал сюда с твердым намерением выдрать эту козу, поставить на место и наказать. Но ей снова удалось уложить меня на лопатки.

Одним, сука, ударом.

— Хорошо. Поедем утром.

— Но мы…

Всего пара шагов, и я снова рядом с ней. Держу за горло. Дышу одним воздухом и смотрю в эти лживые глаза. Я понятия не имел, что меня можно так сильно задеть. Ни одной бабе это не удавалось — а я повидал немало их истерик и попыток манипулировать. Но то, что сделала Лена, меня просто расколошматило. Не знаю, отозвалось бы это так же от кого — то другого, но ей я этого не прощу.

Сука. Лживая сука.

Глаза у Лену обалденные. Широко распахнутые. Глубокие. Омут просто, блядь.

Но больше я не куплюсь на эту обманку.

Ее пальцы скребут по моему запястью.

— Арман…

Страх — вот что я вижу. И жру его. Жру, чтобы запомнить. Чтобы она тоже запомнила.

— Боишься, Лена? — тихо спрашиваю. — За себя боишься?

Она едва заметно качает головой.

— Дура, — выплевываю. — Дочь я не обижу. Она моя. А свое я берегу.

— Нет, она… моя… — хрипит эта упрямая коза. — Пусти…"

"— Хочешь, чтобы дочь осталась с тобой? — спрашиваю, а сам чувствую, как меня затапливает тьма.

У каждого из нас есть темная сторона. Даже у самых образцовых праведников. А я и вовсе не идеален. Хотя, конечно, понимание того, какие должны быть границы, у меня есть. Ну, а все свои грехи я знаю и так.

Но сейчас я будто открываю дверь туда, где живет та часть меня, которую лучше никому не видеть.

Лена, сама того не зная, разбудила эту тьму. И теперь та жаждет жертву.

— Хочу, — шепчет моя женушка. И я скалюсь — ответ знал и так. Потому и спросил.

Чуть ослабляю хватку на ее тонкой шее. Сжать бы ее посильнее за то, что скрыла дочь.

Но не могу. И не только потому, что ребенку мать нужна. Но и еще что — то тормозит. Хочется причинить ей боль, но одновременно с этим что — то противится.

— На что готова ради этого?

— 20 Лена —

Реакция Армана меня пугает до дрожи. Он в куда большей ярости, чем был, когда пришел обвинять меня в шпионаже.

Словно наличие дочери на порядок важнее для него, чем какие — то слитые данные.

А когда я чувствую на шее его грубый захват, то реальность превращается для меня в нечто смазанное.

Липкий страх расползается под кожей, провоцируя выброс адреналина.

Ладонь на моей шее мешает дышать полноценно, а полный ярости взгляд, кажется, вот — вот меня испепелит. Я пытаюсь ослабить его хватку, но все бесполезно.

— Хочешь, чтобы дочь осталась с тобой? — спрашивает Нечаев, а у меня перед глазами начинают плясать цветные пятна.

Господи, о чем он? Как можно задавать такие вопросы матери?

— Хочу, — отвечаю из последних сил, стараясь не терять связи с происходящим.

Арман скалится — и мне кажется, он сейчас безумен в своей боли и ярости. Впервые я его по настоящему боюсь.