– Нет уж! Не для того я таскалась в суд полуживая, чтобы на последнем рывке сдаться! – процедила Наташа сквозь зубы и попила воды из графина с пожелтевшими гранеными стенками. Ирина сдвинула ей стулья, и Наташа прилегла.

– Лично я за оправдание, но мне легко говорить, потому что я ничем не рискую, – сказала она, – не постигаю пока, почему посторонний человек должен отсидеть пятнадцать лет, чтобы ваш сын не ходил в армию на два года, но понимаю, что вы мать и страх за ребенка превыше всего остального.

Надежда Георгиевна снова схватилась за сигарету. Ирина глазами показала ей отойти к окошку – у Наташи в крови уровень никотина и так зашкаливает.

Сняв пиджак, Ирина прикрыла им Наташу и дала ей попить еще воды.

– Я всегда считала, что это очень низко, посылать людей в атаку из безопасного укрытия, – сказала Наташа, – честно говоря, не верю, что меня отмудохали клевреты Шевелева. Мне совершенно ничего не угрожает, а вы, дамы, можете потерять все, поэтому я молчу.

«И даже больше, чем ты думаешь», – вздохнула Ирина и снова выглянула в окно, подышать освежающей прохладой. Как на заказ, по улице проехала свадебная машина – белая «Чайка» с лентами, сплетенными кольцами и целлулоидным голышом на капоте.

Кто-то счастлив, кому-то повезло, а она живет мимо жизни, даже геройский замполит клюнул не на красивую судью, а на шарообразную училку.

Пятнадцать лет тюрьмы или два года в армии? Пятнадцать лет тюрьмы или остаток жизни в беспросветном одиночестве?

– А я могу заявить, что не согласна? – спросила Наташа.

Ирина улыбнулась:

– Можете. Заявите особое мнение сначала устно, а потом изложите в письменном виде, но обязательно до вынесения приговора.

Оно будет приобщено к делу в запечатанном конверте и используется при рассмотрении кассаций и апелляций. Только особое мнение не освобождает вас от обязанности подписать протокол.

– Ясно.

– Ну что? – воскликнула она нарочито бодро, как пионервожатая на линейке. – Даем пятнадцать лет плюс особое мнение Наташи? Подсудимый жив, имеет неплохие шансы на пересмотр дела, а мы с вами, Надежда Георгиевна, ничего не теряем. Дети наши в безопасности, нас не выселяют, не увольняют, а скорее даже наоборот. Решили?

– Да… нет… подождите…

Директриса принялась быстро расхаживать по комнате.

– Надежда Георгиевна, сядьте и успокойтесь. Нас никто не торопит, будем сидеть здесь столько, сколько захотим.

– Не знаю, он такой домашний мальчик, – простонала директриса, – как он будет в армии? А если Афганистан? Нет, не могу…

Ирина аккуратно переложила листы копировальной бумагой и заправила их в машинку:

– Не можете, даем пятнадцать лет, а Наташа садится писать особое мнение. Так?

Надежда Георгиевна потрясла головой и схватила сигарету.