Но ведь болит же. Что-то там в груди очень болит. Ноет, отдавая тяжестью. Мешает дышать. Мешает думать.

Спросил по телефону про «формулу», и, правда, надеясь на ответ. Алёна должна знать. Почему молчит? Хотя кое-что важное она тогда произнесла. Это «важное» просто взорвало его изнутри. Чего угодно ожидал, только не этого беззащитного и усталого «люблю».

Не хватало чего-то. Слишком мало она сказала. Нужен широкий обзор, чтобы двигаться уверенно, не привык шагать вслепую. Вот пусть она ему и скажет, что делать. У каждого из них свой мир со своей правдой. Пусть она скажет, наконец, — свою!

Алёна долго не открывала. Но Шаурин не подумал развернуться и уйти. Устал строить вокруг себя стены, запирая в них свою боль, гордо сжимая ее прессом собственной выдержки, надеясь, что не коснется она дорогих людей. Заблуждался.

Наконец щелкнул замок, и дверь открылась. Алёна только вышла из ванной. Длинные волосы спутанной мокрой волной лежали на одном плече. Неровный румянец покрывал щеки. Она захлопнула дверь и плотнее стянула на груди белый махровый халат.

Ваня не сказал «привет», Алёна тоже не поздоровалась. Казалось, с момента встречи в «Барракуде» между ними происходил длинный и изматывающий диалог. Они выговаривались тяжело и медленно, прерываясь на дела и заботы. Вот и встречались — не здороваясь, расходились — не прощаясь.

Шаурин упрямо застыл у двери.

— Рассказывай, — «по-королевски» вздернул подбородок так, как умеет только он: глядя сверху вниз, с выражением легкого, но ощутимого высокомерия.

— Что? — уточнила она.

Шауринская манера атаковать вопросом уже стала чем-то привычным. Но сегодня под его взглядом стало холодно. Заледенели пальцы. Алёна пожалела, что надела короткий халат, едва доходящий до середины бедра.

— Когда ты была с ним. Где. Сколько раз.

— Зачем? Ваня, зачем все начинать сначала? — с первой же фразы голос начал предательски срываться.

Почему-то она тоже неловко застыла у двери. Наверное, потому что Иван не сделал никакой попытки пройти в квартиру. Не шевельнулся, чтобы сбросить верхнюю одежду. Сегодня на нем была черная кожаная куртка с ассиметричной застежкой, из-под воротника-стойки виднелась черная водолазка.

Алёна молчала, раздраженно поглядывая в сторону гостиной, но сдвинуться с места не могла.

— Когда ты была с ним. Где. Сколько раз, — спокойно повторил он.

— Шаурин, ты мазохист?! — крикнула она. — И как только ты до этого додумался!

— Когда ты была с ним. Где. Сколько раз, — повторил он с той же интонацией."

"Алёна почувствовала отчаяние. Орать сейчас на Шаурина, все равно что орать на телевизор или холодильник. Точно — на холодильник. Он сейчас такой же холодный. Безжалостный, беспощадный. Совершенно чужой. Он словно машина.