Было у меня желание героически отлежать себе бока, по крайней мере — до обеда. С тех пор как меня поперли со службы, времени стало много. С работой полная неясность. Нет, пойти куда-то охранником ещё вполне возможно. Но не тянет. Совершенно. Благо что выходное пособие мне выдали полностью и своевременно. Да и заначка какая-никакая была. Ещё пару месяцев проживу. А дальше… дальше поглядим.

Наш отдел сократили почти в полном составе. Часть ребят, выслуживших уже достаточный срок, попросту уволилась, остальных раскассировали по разным подразделениям.

Так что, вернувшись из командировки (которая оказалась неожиданно длительной!) я застал в своем кабинете незнакомого мне капитана, увлеченно этот кабинет обживавшего. На мой изумленный вопрос он толком ответить не смог, и я поперся прямо к генералу.

Хазина тоже не оказалось, не было и его секретаря. Такое у нас случалось нечасто, и я завернул к заместителю начальника. Полковник Леонтьев являлся, в сущности, неплохим мужиком и досиживал уже последние дни перед выходом на пенсию. Оттого и настроение у него было соответствующее — благодушное.

Он и поведал мне, что генерал в госпитале: открылись какие-то старые болячки. Соответственно, и бессменный генеральский секретарь сейчас находился около него. Попутно Леонтьев огорошил меня новостью, что я уже две недели являюсь сотрудником несуществующего более подразделения. Да, собственно говоря, уже и не сотрудником. Мой рапорт на увольнение, оказывается, подписан уже давно. Стало быть, табельное оружие я должен сдать немедленно. Равно как и всё прочее. Слава богу, что стараниями Могутова, никаких дел за мною уже не числилось. Так… мелочи всякие…

Вот такой вот и вышел у меня дембельский аккорд. На вопрос полковника о результатах командировки, я ответил, что командировка, как таковая, завершилась ещё неделю назад, и всё это время я просиживал штаны на точке, ожидая оказии, чтобы улететь в Москву. Куда тремя днями ранее уже улетел мой рапорт. И добавить к нему я уже ничего не мог.

Ещё неделю я болтался по коридорам, сдавая имущество и подписывая многочисленные бумаги. А потом… потом вдруг очутился на улице и сообразил, что теперь уже никуда можно не спешить… И только сейчас понял и до конца осознал всё происшедшее.

Две недели я попросту отсыпался, никуда не вылезая, кроме магазина на углу. После этого ещё месяц мотался по знакомым и друзьям. Просто так, отдыхал и наслаждался бездельем.

А теперь вот сижу дома. И слушаю шумную перебранку на лестничной площадке. Однако… что-то они с утра так разорались?

Залезаю в спортивные брюки и шлепанцы и, открыв входную дверь, оглядываю лестничную площадку.