Внизу все орали и обнимались, Кондрат плакал от счастья, а с неба донёсся восторженный крик только сейчас начавшего дышать Лешко:

— Я — Ика-а-ар!

С берега и снизу, со льда Днепра, полетел к Солнцу хохот. Букву «р» Лешко не выговаривал, не водилось в этом времени и логопедов. Так и стали звать с того дня первого в Киевской Руси военлёта-дельтапланериста: Икай.

На волчий вой вокруг города реакция была довольно предсказуемой. Гнатовы безобразники не зря шалили в этих краях. На стены вы́сыпали стражники в бронях и с оружием. Внутри, судя по крикам и бабьим причитаниям, звучавшим и мужскими голосами, творилось и вовсе чёрт знает что.

Верно говорят: пуганая ворона куста боится. Особенно, если из того куста воет что-то непонятное, и от этого наверняка смертельно опасное. Из домишек, что теснились россыпью вокруг защищённого периметра выскакивали напуганные люди едва ли не в исподнем, и мчались к воротам, прижимая к себе кто детей, кто торбы и мешки с барахлом, кому что под руку попалось.

Когда на стенах помимо блестевших на Солнце шеломов стали появляться богатые высокие шапки, Всеслав качнул поводьями, и Буран вынес его из-под тени деревьев на дорогу, что шла к городским вратам Люблина.

Остановив коня в сотне с лишним метров от ворот, Чародей поднял руку. И переливистый волчий вой затих разом. Сигнальщики глядели во все глаза и дело своё знали, не зря полно́чи места́ выбирали так, чтоб каждый мог видеть не меньше двух соседних.

Крики и паника в Люблине от этой неожиданно навалившейся тишины стали резче, громче и как-то невыносимей.

— Я — князь Полоцкий и великий князь Киевский Всеслав! — разнеслось перед городскими стенами громко, твёрдо, гулко.

— Этот город отправил на мои земли две тысячи воров и убийц. Они теперь в Преисподней, где ждут их вечные му́ки до самого Страшного Суда. Я наказал их за грехи, совершённые на русских землях. И пришёл сюда, посмотреть на то место, откуда в мой дом пришёл враг.

Со стен и из города людских криков доносилось всё меньше, все слушали громовой голос одинокой фигуры, что говорил невероятные вещи. Или шёпотом переспрашивали тех, кто слышал лучше. Блажили собаки, голосила птица и скотина.

Словом, обстановка в Люблине была нервная крайне.

— Моё имя Яцек, я каштелян этого города, поставлен самим великим воеводой Сецехом! Чем ты докажешь, что и вправду князь русов, а не порождение Сатаны? — донеслось со стены, из-под самой дорогой, наверное, шапки. Рост говорившего был непонятен, как и комплекция — меж крепостных зубцов видно было только меховой головной убор, рыжий, из лисы, наверное.

— Увидишь в Аду своего воеводу — сам у него спросишь, каштелян! — зло бросил Всеслав.