И пусть я больше не увижу её, скорее всего, не узнаю даже имени, но мне она в данный момент очень близка. Потому что в её руках моё дитя.

Я снова смотрю на Богдана. Он ждёт. Терпеливо, но с нетерпением, если можно так вообще выразиться. Тоже безумно хочет поздороваться с детьми.

— Теперь к папочке, — сообщает медсестра, и они с напарницей уносят детей к Богдану.

А у того… слёзы.

Вы вообще видели когда-нибудь, как плачут медведи?

Я теперь да.

Смеётся и слёзы сдержать пытается, прижимает уголки глаз пальцами, а они всё равно стекают под маску. Теряются там, наверное, во вновь выросшей бороде.

Ему подносят малышей и разрешают коснуться костяшками пальцем их личик.

— Папа, пойдёмте с нами, — зовёт его детская медсестра, и я вижу, что Богдан теряется. На меня смотрит.

— Иди, — шепчу ему одними губами. Если я не могу сразу после рождения быть с ними рядом, пусть будет хотя бы он.

Они уходят, а я прикрываю глаза. Чувствую усталость. Взбудораженные эмоции как-то очень осторожно и мягко укладываются внутри, и в голове закрепляется чёткое осознание — я теперь мать.

— Вы как? — слышу сквозь толщу полувязкого состояния сознания.

— Нормально, — открываю глаза. — Долго ещё?

— Уже всё, — улыбается анестезиолог. — Сейчас вас отвезут в палату интенсивной терапии. Постарайтесь поспать хотя бы немного.

Медицинские сёстры меня обрабатывают, потом подвозят каталку, и я чувствую себя блинчиком, потому что на эту каталку меня переворачивают на живот.

Плюх.

Именно так я ощущаю свои бёдра и живот. Ну точнее не ощущаю, а вижу и впечатление именно такое. Брр.

Пока меня везут в палату, я размышляю о том, что кайфа, в общем-то, не поймала. Коллега-приятельница с упоением рассказывала о своих родах. Первые у неё были естественные, и она говорила, что готова была уже хоть на следующий день снова. А вторые кесарево сечение, во время которого она просто отдыхала и болтала с анестезиологом.

Ну-ну.

У меня так не вышло. Я, пожалуй, всё. Двое — план выполнен, Карина.

В палате меня перекладывают на кушетку, слава Богу, на спину. Подключают кучу всяких трубок и мониторов. Рядом лежит ещё одна девушка. Дремлет, кажется.

— А мужа сюда не впустят? — спрашиваю я дежурную в палате медсестру.

— Нет, миленькая, ему сюда нельзя. Вот вечером тебя с детьми переведут в палату, туда он уже и придёт.

— Понятно, — вздыхаю.

— Да ты отдыхай, пока возможность есть, — улыбается девушка. — Нескоро теперь выспишься.

Я пишу Васе сообщение, что всё прошло хорошо, и мои горошинки в порядке, что Богдан успел. Благодарю её от всей души за помощь и прошу передать привет мажору-шумахеру. Что-то мне кажется, что каким бы засранцем он не был, внутри не звенящая пустота у него.

Почему-то посещают мысли об Ирине. И… мне вдруг становится её жаль чисто по-человечески.