И где я? Боль пульсирует, рвет на части, туманит рассудок… Может, я уже умер? Достойное наказание для такого, как я… Я все это заслужил… На груди странное металлическое тепло, а тело подпрыгивает от ударов тока…

– Ань, стабилизируй его, везем в Сочинскую. Кровотечение усиливается, его оперировать надо срочно.

– Документы есть какие-то? Местный?

– Да, права в машине. Шнайдер Роберт Николаевич, прописка местная. Надо сообщить родственникам, я не нашла его телефон, машина почти полностью сгорела. Хорошо, водитель КАМАЗа оказался проворным мужиком и вытащил его. Еще бы минута и… Мужчина, вы меня слышите? Вы попали в аварию.

Мы сейчас вас повезем в больницу.

– Зо… Зо…

– Скажите адрес, мы сообщим вашим близким о происшествии.

– У… У Шариповых. Кафе на берегу. Моя мама… хозяйка…

Глава 39.

Роберт.

Даже не знаю, что чувствовать лучше – оглушительную вину и сердечную муку или физическую боль? Я весь превращаюсь в воспаленный нерв. Кажется, болит все – голова, тело, нутро… Единственное, чего я не ощущаю – ног…

– До… Доктор…

Машина летит по серпантину, разрывая вечерний воздух звуком сирены. Врач внимательно следит за показателями на приборах, а потом переводит взгляд на меня.

– Лежите спокойно. Скоро приедем. Вам надо себя поберечь – молчать и спокойно дышать. Хорошо, что обошлись без аппарата ИВЛ.

– Я… Я ног не чувствую.

– Сломан позвоночник. Потерпите, врачи сделают все возможное. Мы уже связались с вашими родителями.

– Позвоните еще раз, прошу вас. Скажите, чтобы не сообщали Зое, моей жене…

Каждое слово дается тяжело. Кажется, чтобы его вымолвить, приходится прикладывать нечеловеческие усилия. Лоб покрывается потом, перед глазами пляшут черные мушки, язык заплетается…

– Соня, чего он там у тебя бормочет? – слышится мужской голос – очевидно, водителя.

– Боюсь загружать седативными. Сердце еле запустили… Потерпите, молодой человек, скоро вам помогут. Потерпите…

Наверное, я теряю сознание… Или чертовы седативные начинают действовать. Просыпаюсь в ярко-освещенном помещении. Свет вызывает боль и слезотечение, а склоненные надо мной лица врачей – страх…"

"– Ему надо подписать согласие на оперативное вмешательство, – говорит один.

– Федорович, ты с ума сошел.

Он тяжелый, начинаем операцию по жизненным показаниям. Готовьте операционную.

Раскрываю пересохшие губы, чтобы ответить, но из груди вырывается лишь слабый стон. Я слышу вас, черт побери!

– Мммм…

– Мы вас сейчас прооперируем. Не говорите, берегите силы. Все будет хорошо. Ваши родители уже сюда едут…

Светильники, чужие лица, белые бесконечные коридоры сливаются в неразличимую массу… Меня перемещают на каталке в операционную. А потом наступает темнота…

– Ох, Коля… Робушка наш, сыночек любимый и единственный.